— Ладно, я тебе безразлична. Но я прошу тебя — посмотри на этого мальчика, подскажи ему что-нибудь. Буду тебе очень благодарна.
Я не верю своим ушам. Жена просит? Не требует, не предъявляет ультиматум, не упрекает, а действительно обращается с просьбой? Надо взять красные чернила и обвести на календаре эту дату…
— Хорошо, пригласи его. Я взгляну, но никаких позитивных сдвигов не гарантирую.
— Спасибо.
Она встаёт и проходит мимо меня к двери; юбка из тонкой ткани целомудренно прикрывает колени, но при этом так облегает бёдра, что любое невиннейшее движение воспринимается как эротический танец. Раньше при виде этой картины у меня перехватывало дыхание, и я готов был выпрыгнуть из штанов, но времена меняются; всё под лунами преходяще — даже похоть, казавшаяся фундаментальной константой.
Допив чай, я тоже выбираюсь из-за стола — пора ехать.
Киваю камердинеру Якову, и тот почтительно подаёт мне сюртук. Глаза у Якова помаргивают, слезятся, словно возможность прислуживать мне сегодня растрогала его до предела, но это, разумеется, чушь; он просто дряхл — дряхлее даже меня. Пожалуй, именно это последнее обстоятельство, а не мифическая сентиментальность, является причиной того, что я до сих пор не заменил его кем-то порасторопнее: меня греет мысль, что я — не самый старый пень в этом доме.
Я заранее велел запрячь лошадей, и рессорная коляска с дутыми шинами ждёт меня у крыльца; редкие капли дождя срываются с неба, которое обрело приятную серость. Я усаживаюсь, и кучер плавно трогает с места — он прекрасно осведомлён, что хозяин не любит резких движений.
Экипаж катится по улице. Брусчатку успели подмести на рассвете, но на газонах кое-где попадаются одинокие пожухлые листья, сбитые с веток первой сентябрьской непогодой. Влажно чернеют кованые решётки оград, за которыми всё ещё сонно дремлют дома в два-три этажа с пилястрами, портиками и лепниной на широких фронтонах; лепнина эта, по большей части, образует замысловатый орнамент, обрамляющий фамильные гербы с разнообразным зверьём. Здесь обитают богатые дворянские семьи.
Выехав на набережную, коляска сворачивает направо — я предпочитаю этот маршрут, хотя путь по обычным улицам занял бы меньше времени. Спешить мне некуда, и дело тут, конечно, не в праздности — просто я всегда выезжаю вовремя, чтобы исключить малейший риск опоздания; моё реноме педанта и болезненно пунктуального человека слишком долго формировалось, чтобы теперь пустить его прахом.
Мокро дышит река, и я лениво любуюсь ею; мы подъезжаем к неприметным воротам, за которыми начинается закрытая территория. Бумаги предъявлять не приходится — стражник знает меня в лицо; почтительно кивнув, он пропускает нас за ограду. Мало кто из живущих в городе удостаивается чести попасть сюда, а уж тем более — наведываться более или менее регулярно, но я-то как раз принадлежу к меньшинству. Впрочем, здешний ландшафт — ухоженный парк со старыми вязами и подстриженными кустами — выглядел бы вполне заурядно, если бы над деревьями не возвышались башни оттенка кофе со сливками, служащие резиденцией наместнику императора, графу Непряеву.
Привратник на входе в башню тоже меня, естественно, узнаёт, но проверка здесь строже, чем на предыдущем посту: я прикасаюсь пальцем к заострённому шипу на подставке, чтобы выступила капелька крови. Меня, если честно, несколько забавляют эти архаичные методы (гораздо проще и эстетичнее, на мой взгляд, были бы воздушные чары), однако приходится подчиняться — резиденция строилась ещё в те времена, когда кровь считалась универсальным средством.
— Добро пожаловать, господин магистр, — привратник склоняет голову. — Его сиятельство просил вас сразу же подняться к нему.
Я молча киваю — приглашение вполне ожидаемо; захожу в лифт, и слуга в бордовой ливрее нажимает кнопку пятого этажа. Увидев себя в громадном настенном зеркале, морщусь и отворачиваюсь — чуда не случилось, и я по-прежнему тот самый старик с обрюзгшей физиономией. Берусь за надраенный медный поручень, и лифт начинает свой путь наверх.
Наместник явно не в духе — его моложавое, гладко выбритое лицо несёт отпечаток скрытого раздражения. Пригласив меня сесть, он складывает в папку разрозненные листы казённого вида, которые перед этим просматривал; в широком проёме окна за его спиной громоздятся тучи.
— Как прошла летняя вакация, магистр? Довольны?
— Благодарю вас, ваше сиятельство. Всё в порядке, насколько это вообще возможно, если учесть мой возраст.
— Что ж, это радует. А вот у нас не обошлось без эксцессов.
— Что-то серьёзное?
— Как сказать. Моя племянница сбежала из дома.
Я поднимаю бровь, и он невесело усмехается, после чего откидывается в кресле и, осторожно поведя головой, расстёгивает верхнюю пуговицу форменного болотно-зелёного сюртука:
— Вы не ослышались, магистр, всё так и было. Правда, отсутствовала Елизавета недолго, но переполох устроила знатный. Вы, вероятно, прочли в газетах об инциденте на Русалочьей пристани?