Долина Слез полностью

– До них оставались считаные метры, – медленно, словно бы восстанавливая в памяти все детали того сражения, говорил Лиам, – когда они разрядили в нас мушкеты. Ангус Маккин из Инверригана, который бежал рядом со мной, упал как подкошенный, но я ничем уже не мог ему помочь. Надо было бежать дальше, перепрыгивая через тех, кто пал, чтобы добраться до sassannachs раньше, чем они успеют перезарядить оружие. То был наш единственный шанс. Расстояние между нами и противником стремительно сокращалось. Красные куртки отчаянно старались привязать штыки к дулам своих мушкетов, но мы не дали им на это времени. Мы были слишком близко…

Он выдержал паузу. Мускулы его напряглись у меня под пальцами. Я коснулась губами его влажной кожи, обняла, прижала к себе.

– Fraoch Eilean[65], – хрипловатым шепотом произнес Лиам.

– Fraoch Eilean? – повторила я в недоумении.

– Это наш боевой клич. У каждого клана он свой.

Он взял мои руки в свои и прижал их к груди. Я слышала, как бьется его сердце.

– А потом все словно утонуло в тумане. Я как будто очутился в чужом теле. Страстное желание уцелеть – вот единственное, что мною тогда двигало. Истеричная песня волынки подгоняла нас вперед, заглушала бой английских барабанов. Она задавала ритм, заставляла кровь быстрее течь по нашим жилам и благословляла ту кровь, что из них вытекала. Скрежет металла, ударяющегося о металл, отдавался, казалось, даже в костях. То была полнейшая сумятица, жуткая какофония. Офицеры выкрикивали приказы, пресекая любые поползновения вернуться назад. Уничтожить врага любой ценой – такова была наша цель. Неистовство превозмогло страх. Убивать стало нашим кредо. Никому не давать пощады. Стук моего сердца отдавался у меня в ушах, и этот звук меня успокаивал, давал понять, что я до сих пор жив. Но и враг мой тоже продолжал жить, и, чтобы спасти себя, мне нужно было уничтожить его. Вопрос выживания – победить или умереть…

Не убирая головы с его плеча, я поморщилась от нахлынувшего на меня отвращения.

– Макки отдал нам на растерзание армию, в которой большинству еще ни разу не приходилось воевать по-настоящему. Среди англичан было много парней, которые только-только вышли из детства, и наверняка многие еще не узнали женской любви. Те, кто не пал под ударами секир и мечей, бежали с поля боя, и мы гнали их до самого леса. Я никогда не видел такого побоища. Наши рейды в Аргайл обычно заканчивались заварушкой, в которой могли погибнуть один или двое или вообще отделаться царапинами. А здесь, в Килликранки, я шел по крови, которую земля не успевала впитывать. «Выжить! Ты должен выжить ради тех, кто тебя ждет, ради твоего короля и ради твоей страны!» – вот что я повторял про себя бесконечно, оскальзываясь на мокрой траве, увертываясь от ударов мечом или отводя от себя смертоносное жало штыка, красное и блестящее от крови. Мой клеймор разил без отдыха и без жалости врагов с перепуганными, почерневшими от пороха лицами, раскалывал черепа, вонзался в пах, застревая в костях, из которых я с ужасным скрежетом выдергивал его, и разил снова. Клинок, поблескивая в последних лучах солнца, крутился, рубил, пронзал насквозь. И вдруг Смерть встала прямо передо мной – офицер с мечом в руке обрушился на меня, и я не успел ни увернуться, ни защитить себя. Я закричал от боли, когда сталь взрезала мне спину от плеча до бедра. Я упал…

Я почти почувствовала боль под своими пальцами, которые лежали на вздутом, похожем на шнурок шраме. Лиам теперь рассказывал тише, без прежней твердости, словно бы выискивая в сознании обрывки воспоминаний о той битве, навсегда запечатлевшейся не только в его памяти, но и в плоти.

– Я никогда не видел ничего подобного, – повторил он, тряхнув волосами, словно бы желая прогнать ужасные видения прошлого. – Смерть получила свою дань. Сумерки поглотили эту ужасную картину, спрятав ее от человеческих глаз. Я не мог видеть, сколько людей убито и искалечено в этой бойне, но я чувствовал, я догадывался. Я наступал на отрубленные руки и ноги, натыкался на рассеченные пополам тела, падал в лужи крови и внутренностей, нащупывал руками отсеченные головы. Я до сих пор помню лица погибших, в мертвых глазах которых застыли ужас и ошеломление, вызванные невообразимой жестокостью, царившей во время сражения. И этот жуткий запах… Я никогда его не забуду, a ghràidh…

Он посмотрел на меня, ласково обнял – обнял теми самыми руками, которые сжимали меч, поразивший стольких людей! – и тихонько притянул к себе на колени. Погрустневшие глаза его блестели в последних оранжевых лучах заходящего солнца. Он заглянул мне в глаза и, крепко сжимая мои руки, поднес их к губам.

– Вот что такое война, – торжественно промолвил Лиам. – Побоище, резня, попадая в которую забываешь, ради чего все это затевалось. И единственное, о чем ты помнишь, так это то, что надо выжить.

– Теперь я понимаю, почему Мэтью не хотел рассказывать нам о том сражении. Он вернулся домой одноруким и не желал ничего вспоминать.