Она вскрикивает, когда мой язык находит ее клитор, бедра напрягаются, прежде чем расслабиться в ритме, который я задаю. Она пристраивается, наклоняясь вперед, и теперь е рука снова обвивается вокруг моего члена, направляя себе в рот.
Берет меня так глубоко, что голова кружится. Никогда и ничего не было так хорошо, так правильно, так безумно.
Я забываю обо всем, кроме влажного жара ее рта и ее вкуса на моем языке. Она двигается теперь с полной отдачей, вторя каждому толчку моих бедер своим собственным, и мы сливаемся воедино.
Мир сужается до ощущений — тепла и влажности, и давление нарастает невероятно быстро — и затем она содрогается, крича, когда кончает. Я чувствую вкус ее оргазма и теряю рассудок, стону в ее кожу, когда нахожу свое освобождение, извергаясь в ее рот.
Она проглатывает, но я продолжаю извергаться, пока не чувствую, что опустошен.
Обри отодвигается от меня, падая на плед рядом со мной, тяжело дыша. Через несколько минут, когда мир кажется снова реальным, я откидываю ее влажные волосы назад, чтобы увидеть ее лицо.
Она смотрит на меня с чем-то похожим на изумление. Мое сердце начинает биться чаще.
В них я вижу отражение собственной погибели.
Я боюсь, что отдал ей частичку себя.
12
—
ОБРИ
Вода капает с моих волос, оставляя холодные дорожки на коже, несмотря на то, что утреннее солнце греет лицо. Дженсен идет впереди, рубашка местами еще влажная — он даже не потрудился вытереться. Мы молчим с тех пор, как оделись и ушли из заводи, с тех пор, как я увидела в его глазах тень… сожаления?
Надеюсь, что нет. Я знаю, он сказал вчера, что «нас» не существует, но мне бы не хотелось, чтобы между нами воцарилось напряжение и неловкость. Хочу, чтобы наши короткие встречи было просто… способом выпустить пар. И получить… что-то большее.
— Надо пройтись по тропам, пока не вернемся, — наконец произносит он.
Я подтягиваю лямку рюкзака на плече, приказывая телу забыть его прикосновения.
— Ладно.
Перевожу свое внимание на окружение. Лес полон жизни: солнечный свет пробивается сквозь сосновые ветви, легкий ветер доносит до меня пение птиц. Не верится, что мы ищем останки моей сестры в таком мирном месте. Не верится, что здесь может случиться что-то плохое.
Но я знаю, что может.
Дженсен резко останавливается, наклоняя голову, словно изучая землю. Я чуть не врезаюсь в него, останавливаясь в последний момент. Он приседает, пальцы его рук застывают над чем-то, чего я не вижу.
— Что там?
— Здесь что-то не так, — его голос становится сосредоточенным, как у профессионала. Это уже не тот мужчина, который целовал меня двадцать минут назад.
Я опускаюсь на колени рядом с ним, пытаясь разглядеть, что он увидел, наши плечи почти соприкасаются.
— Животное?
— Нет, — он указывает на что-то, что для меня выглядит как обычная земля. — Видишь, как лежат сосновые иголки? Слишком аккуратно. Кто-то пытался замести следы.
— Давно?
Он внимательно осматривает лесную подстилку, будто видит что-то, что недоступно моему взгляду.
— Сложно сказать. Но следы ведут от тропы в сторону скал.
Я смотрю в том направлении, куда он показывает. Небольшой гранитный хребет возвышается над склоном холма, примерно в полумиле от нас.
— Возможно, ничего особенного, — говорит он, но уже идет в ту сторону быстрым, решительным шагом. — Но стоит проверить.
Я следую за ним, стараясь не смотреть на то, как перекатываются мышцы его спины под рубашкой, стараясь сосредоточиться на цели нашей поездки. На Лейни. А не на том, что Дженсен МакГроу пахнет сосной, речной водой и чем-то диким, неуловимым.
— Думаешь, это может быть связано с Лейни? — спрашиваю я, стараясь идти в ногу с ним.
— Не-а, — отвечает он. — Но мы разбили лагерь здесь прошлой ночью, поэтому стоит проверить, не было ли здесь кого-то еще… поблизости.
Я заметила, он всегда осторожен, не питает меня ложными надеждами. Никогда не обещает того, чего не сможет выполнить. Это должно вызывать больше доверия. Но вместо этого я задаюсь вопросом: в чем еще он так осторожен?
Тропа, по которой идет Дженсен, едва видна, скорее он чувствует ее, чем видит. Не понимаю, как ему это удается, но нельзя не заметить его сосредоточенность и внимание к деталям, которые я бы просто не заметила.
— Смотри, — говорит он после нескольких минут молчания. — Полемониум.
Мое сердце замирает, а затем начинает бешено колотиться от увиденного. Группа сине-фиолетовых цветов колышется на ветру, прижавшись к гранитной скале, к которой мы направлялись. Они нежные, но крепкие, те дикие цветы, которые выживают в суровых альпийских условиях, где мало что еще растет.
— Лейни их любила, — шепчу я, прижимая руки к груди, словно пытаясь удержать сердце внутри, и меня захлестывает грусть.
Дженсен поворачивается ко мне, нахмурив брови. — Неужели?
— С самого детства. Папа однажды взял нас в поход возле горы Шаста, и там были целые поля этих цветов. Она называла их своими «горными друзьями», — от воспоминания у меня в горле появляется ком. — Она даже пыталась выращивать их дома, но они не прижились.
Он смотрит на цветы, потом на меня, и в его взгляде не прочитать, что он думает.