— Да нет же! Вижу, что ребенок. Никого вокруг нет.
— Помогите. Откройте, пожалуйста, — раздается из-за двери жалобный детский голос. — Я замерз. И маму с папой потерял.
Я тянусь к дверной ручке, но Обри хватает меня за руку.
— Не надо! — злобно шепчет она.
— Это ребенок, — шепчу я в ответ. — Он разговаривает. Он не один из них.
— Да, а Хэнк и Рэд тоже разговаривали прямо перед тем, как все пошло наперекосяк.
— Ну и пусть все пойдет наперекосяк. Это всего лишь ребенок. Не могу же я оставить его замерзать насмерть.
— Ты не соображаешь! — говорит Обри, размахивая своим пистолетом. — Ты думаешь, это нормально, что ребенок
— Мы не одни в этих горах, — возражаю я. — Люди катаются на лыжах, снегоходах. Он, наверное, отбился от родителей. Кроме того, если бы он был одним из голодных, он мог бы проникнуть сюда другими путями.
— Пожалуйста! — кричит ребенок. — Я слышу, что вы там. Пустите меня? Я не чувствую ног.
Я стону, отталкивая Обри, кладу руку на замок.
— Я впускаю его.
Она направляет пистолет мне в голову.
— Нет.
Я медленно поворачиваю голову и смотрю на нее, недоверчиво.
— Ты серьезно держишь пистолет у моей головы?
— Я серьезно говорю, что ты не откроешь эту чертову дверь, — рычит она, ее вызывающий, но в то же время панический взгляд встречается с моим.
Я иду на риск.
Открываю дверь.
28
—
ОБРИ
Держу ствол направленным на голову Дженсена, ярость и страх сражаются во мне.
Он играет с огнем.
Замок щелкает, и я готовлюсь, палец напрягается на спусковом крючке, хотя я знаю, что не выстрелю. Дверь распахивается, и ледяной воздух врывается внутрь, неся вихри снега и что-то еще, что-то, от чего волосы на моей шее встают дыбом.
На пороге стоит ребенок, хрупкое создание с темными волосами, запорошенными снегом, закутанное в черное шерстяное пальто. Восемь, может, девять лет. Его взгляд тут же встречается с моим, словно Дженсен для него — пустое место. Что-то в этом взгляде, таком чертовски уверенном, меня пугает, и я прилагаю все усилия, чтобы не направить на него пистолет.
Он смотрит и слегка улыбается. Его глаза голубые, очень голубые, но не светятся неестественным белым, как у голодных.
Тем не менее, я перехватываю пистолет и держу его наготове у бедра.
— Спасибо, сэр, — говорит мальчик Дженсену неестественно четким голосом. — Можно мне войти? Ужасно холодно.
Он входит, прежде чем Дженсен успевает его пригласить, двигаясь с кошачьей грацией.
— Конечно, — говорит Дженсен, отступая, но держа топор наготове. — Где твои родители? Как тебя зовут?
— Они ждут, — говорит мальчик, методично осматривая нашу хижину, взгляд задерживается на окнах, двери, словно он запоминает пути отступления. Его глаза, наконец, останавливаются на неподвижном теле Элая, он хмурится, глядя на него. — Дома. Меня зовут Нэйт. Это ваш друг?
— Да, он спит, — говорю я. Приседаю рядом с Нэйтом, с легкостью вживаясь в роль агента. Слишком большой легкостью. — Ты сказал, твои родители дома? Где этот дом? Как ты здесь оказался? — мне удается задать эти вопросы, и я горжусь тем, как нормально звучит мой голос, несмотря на лед, сковывающий мои вены.
Он улыбается, и у меня все обрывается внутри. Улыбка неискренняя, в глазах его ледяной расчет.
— В пещерах, конечно. Там всегда жила моя семья.
От этих слов меня словно бьет током. Я выпрямляюсь, крепче сжимая пистолет, обмениваюсь взглядом с Дженсеном. Его брови взлетают вверх, пальцы барабанят по топорищу.
— На самом деле, это неправда, — поправляет себя Нэйт. — Раньше мы жили в хижине, недалеко отсюда. Очень давно. До того, как нам пришлось прятаться. Но мне больше нравятся пещеры. В хижине было тесно, воняло и всегда было холодно.
Он смотрит на меня, глаза сужаются. В них что-то промелькивает. Меня словно узнали.
— Ты — МакАлистер, — говорит он, это не вопрос, а утверждение.
— Меня зовут Обри. Обри Уэллс, — говорю я дрожащим голосом.
—
Мое самообладание дает трещину, пистолет дергается в руке.
— Лейни? Ты знал мою сестру? Где она? — слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить, полные боли и отчаяния.
— Знал? — повторяет он. — Я и сейчас ее знаю.
От этого откровения я чуть ли не теряю сознание.
— В смысле? Где она? — повторяю я.
— С остальными, — Нэйт, подходит к огню, греет руки, не проявляя видимого облегчения от тепла. Я поднимаю пистолет, автоматически следя за ним, палец на спусковом крючке, хотя инстинкт подсказывает, что пули не остановят его.
Кроме того, теперь, когда он здесь, говорит с нами, не похож на них, хотя должен, я не могу выстрелить в ребенка, это кажется неправильным, противоречит моим принципам.
— Знаете, я был первым, — говорит он непринужденно, будто о погоде. — Они скормили мне человечину, сказали, что это олень. Хотели убедиться, что я выживу. Мама была беременна, но все равно хотела, чтобы я выжил. Голод пришел постепенно. Когда отец съел плоть, он вскоре попытался съесть меня, но я уже менялся, так что… — он смотрит на нас, улыбаясь.