Воспоминания об этих ежедневных «службах» еще слишком свежи в памяти публики, особенно челмсфордской, чтобы стоило описывать их на этих страницах. Собиралось на них не менее трех тысяч человек, оркестр Питера гремел не переставая, а сам Питер охрип, обрушиваясь на варварские методы средневековой системы.
«Братья Хекфорды» (такое название получила новая автомеханическая фирма) жаловались на активистов, уверяя, что несут из-за них немалые убытки. Тот самый растрепанный человек, который уже однажды нагрубил Питеру, явился к нему (выглядел он при этом еще более растрепанно, чем в прошлый раз) и пригрозил подать на него в суд, если он не прекратит безобразия. Но это привело лишь к тому, что запал Питера усилился, и на следующий день митинг продолжился уже три часа.
В тюрьме звуки столпотворения, которое происходило снаружи, были слышны даже в камере Манфреда, и, прислушиваясь, он довольно улыбался.
Местная полиция не спешила вмешиваться в это дело, что пробудило давние яростные споры о правомерности подобных массовых действий.
Питер торжествовал. И по мере того, как рос интерес к судьбе Манфреда, все больше и больше людей присоединялись к ежедневным сборищам.
Оркестр неистовствовал, большой барабан стучал все громче, ряды ревнителей «Рациональной веры» росли как на дрожжах.
Какой-то случайно заехавший в город турист однажды остановился, привлеченный громким шумом, у толпы митингующих и с любопытством стал наблюдать за происходящим. Музыкантов с его места видно не было, но он заметил нечто любопытное, что в первую очередь имело отношение к одному из самых важных участников оркестра.
– Барабанщик играет не в такт! – воскликнул безымянный критик. – Или там вообще играют два барабана.
Человек, к которому он обращался, внимательно прислушался и согласился.
Когда толпа отхлынула назад к железной ограде вокруг владений автомехаников и стала постепенно рассеиваться (Питер вместе с шумной процессией из самых ярых активистов подался в центр города), один из новых жильцов дома у тюрьмы подошел к двери и стал наблюдать за редеющей толпой. Случайно он услышал и замечание насчет барабанщика, что крайне взволновало его. Вернувшись в диванную, где на кушетке, глядя в потолок, в расслабленной позе лежал бледный Пуаккар, он заметил:
– Нам нужно быть осторожнее.
И повторил подслушанный разговор.
До шести часов они отдыхали (как и положено отдыхать людям, которые работают под мощнейшим воздушным давлением), а потом ушли, чтобы убрать рабочее место.
В полночь они закончили и смыли с себя пятна грязи и другие следы своих трудов.
– Хорошо, что тут еще много пустых комнат, – сказал Пуаккар. – Столовая нам нужна, в большую гостиную еще немного поместится, а утренняя комната уже забита. Завтра придется переходить наверх.
С продвижением работы необходимость соблюдать осторожность становилась все более и более очевидной. К счастью, не случилось ничего неожиданного, и за три дня до казни двое мужчин вошли в почти пустую комнату для отдыха, посмотрели друг на друга через разделявший их голый стол и облегченно вздохнули, потому что труд их был почти закончен.
– А эти парни, – сказал мистер Питер Суини, – не такие уж плохие ребята, как я думал. Один из них сегодня приходил ко мне извиняться. Да и сам выглядел гораздо лучше, предложил даже подписать петицию. – Питер всегда говорил так, будто некоторые его слова начинались с заглавной буквы.
– Пап, – обратился к нему его сын, которому были больше интересны вопросы материального порядка, – а что ты будешь делать с деньгами Манфреда?
Родитель строго посмотрел на мальчика и коротко ответил:
– Они пойдут на благое дело.
– Это значит, ты заберешь их себе? – поинтересовалось невинное дитя.
Питер не удостоил его ответом.
– Эти дети бывают просто несносны, – раздраженно промолвил он и продолжил: – А те двое, похоже, за дело взялись с головой. Даркер, городской электрик, говорит, что они для работы используют электричество, к тому же у них есть небольшой газовый двигатель. Сегодня я видел, как один из них управлялся с какой-то огромной машиной на Лондонской дороге, и понял, что они в этом деле действительно разбираются.
Гонзалес, вернувшись с пробной поездки на своей шумной машине, сообщил неожиданную тревожную новость.
– Она здесь, – промолвил он, смывая с рук пыль и грязь.
Пуаккар оторвался от работы (он что-то нагревал в железном сосуде на газовой плите).
– Грачанка?
Леон кивнул.
– Ничего удивительного, – обмолвился Пуаккар и снова опустил глаза на плиту.
– Она видела меня, – спокойным тоном произнес Леон.
– Да? – безразлично произнес его друг. – Манфред говорил…
– Что она больше никогда не предаст… Я верю ему. И Джордж просил быть с ней подобрее. Это приказ.
(В письме Манфреда «лондонской кузине» было много такого, что осталось незамеченным начальником тюрьмы).
