— Он простудился, — говорил отец Брамбо, — поэтому я попросил его не выходить из дому несколько дней. Теперь я нуждаюсь в твоей помощи больше, чем когда-либо, — прибавил он с легкой улыбкой. Он выглядел усталым.
— Я постараюсь сделать все, что могу, — с глубокой искренностью ответил Бенедикт.
Отец Брамбо остановился, взглянул на него и сказал серьезно:
— Ты многое можешь, Бенедикт!
И Бенедикт поднял глаза на его тонкое бледное лицо — под цвет его белому воротничку.
— Я чувствую себя таким одиноким с тех пор, как приехал сюда, — уныло продолжал священник. — Мне сказали, что посылают меня в общину, где преобладают немцы-католики, но, очевидно, они там потеряли всякую связь с этой общиной, — немцы давно отсюда уехали.
— Большинство из них переселилось в город, — объяснил Бенедикт.
— Я никогда прежде не встречался со всеми этими национальностями, — продолжал священник с несколько растерянным видом. — А теперь мне придется... — Он пожал плечами, затем повернулся к Бенедикту и внимательно оглядел его. — Вот, например, кто ты, Бенедикт?
Бенедикт сжался.
— Литовец, — сказал он смущенно. На лице священника ничего не отразилось. — Литовец, — повторил Бенедикт громче.
— Литовец?.. — как эхо отозвался священник, и в глазах его мелькнула растерянность. Они прошли несколько шагов в молчании. — Кого только здесь нет, — сказал отец Брамбо, — и болгары, и венгры, и словаки... Они приходят ко мне, и говорят на ломаном английском языке, и машут руками у меня под носом... Почему все они едят чеснок, Бенедикт? — спросил он с затаенной болью. Он снова пожал плечами, нахмурил брови и сказал совсем другим тоном: — Да, ты можешь очень, очень помочь мне, Бенедикт. Мне кажется, ты понимаешь, как тяжело для меня это назначение. Я не привык жить... вот так, — сказал он, недоумевающе разводя руками. — Я не понимаю здешних жителей. Эти голые дымящиеся холмы угнетают меня. Утром, когда я просыпаюсь и выглядываю из окна, я вижу только вот это, — он указал на навалы шлака. — И воздух такой скверный. А какая кругом нищета! О, я всегда думал, что смогу выдержать соприкосновение с ней. — Он усмехнулся. — Но раньше я никогда не встречался с нищетой, никогда не слышал ее запаха. Рабочие приходят в церковь в рабочей одежде, после них остаются пятна на скамьях и грязь на полу... Я никогда не знал, что люди могут так жить, Бенедикт. Всю свою жизнь я жил совершенно иначе.
В его словах прозвучала такая тоска и боль, что у Бенедикта заныло сердце. Он всей душой сочувствовал отцу Брамбо.
— Где же люди другого, высшего класса? — вскричал священник. — Почему они не приходят сюда? Неужели они все посещают церковь святой Марии? Никто ни разу не пригласил меня в гости на чашку чая, никто не позвал к себе домой. А какая здесь вонь! Это несправедливо, что меня сунули в такую дыру! Мне все это не под силу, но я не смею просить, чтобы меня перевели...
Он снял руку с плеча Бенедикта, и мальчику показалось, будто с него упала тяжесть тех слов, которые произнес священник.
— Может быть... — начал Бенедикт, всем своим видом выражая готовность помочь ему.
— О, не страдай так за меня, Бенедикт, — с грустью сказал священник. — Ты, во всяком случае, очень отличаешься от всех них. Ты гораздо более чувствителен, чем... все это... — Он описал рукой круг, включив в него и зловещую трубу мусорной печи, и далекий темный навес обогатительной фабрики. В эту орбиту вошла также и церковь, шпиль которой высился у них за спиной, и Бенедикт улыбнулся его ошибке. — Я и не подозревал о существовании подобных мест, — продолжал священник с простодушным ужасом. — И о том, что люди могут жить в таких условиях, лишенные самых элементарных удобств, самого необходимого, не имея никакого понятия о культуре. Здесь отсутствует то, что я всю жизнь принимал как нечто само собой разумеющееся, — говорил он с широко открытыми глазами. — Никто ничего не читает, в Яме нет ни одного рояля, нет музыки; если не считать песен пьяных, нет ничего — только красная пыль да удушливый дым, а рабочие напиваются по субботам, сквернословят и орут под окнами. — Он смотрел на Бенедикта, перечисляя все это, и в глазах его отражался ужас. — Ты слышал, в прошлую субботу я был вынужден прибегнуть к помощи полиции?
— Нет, — прошептал Бенедикт.
— Как я могу быть пастырем людей, против которых я должен вызывать полицию? — спросил отец Брамбо почти с отчаянием.
Бенедикт, внимательно слушавший молодого священника, содрогнулся. На лице отца Брамбо отразилась острая жалость к самому себе, и мальчик, в свою очередь, пожалел его всем сердцем. Неожиданно Бенедикт воскликнул:
— Когда-нибудь и я буду священником!
Отец Брамбо с удивлением посмотрел на него.
— И приедешь сюда? — спросил он наконец, поняв.
Бенедикт кивнул, упрямо сжав губы.