Бенедикт молча покачал головой, идя за молодым священником.
— Впрочем, это не так уж важно! Обойдемся пока и без прислуги. — Отец Брамбо открыл холодильник, вынул бутылку молока и поставил на стол. Затем достал из буфета начатый пирог и поставил рядом с молоком. — Я люблю посидеть здесь в одиночестве за едой, — сказал он. — Бери, — прибавил он, избегая взгляда Бенедикта.
Священник взял кусок пирога и откусил.
— Теперь говори, — спохватившись, обратился он к Бенедикту. — Открой мне свою душу...
Но Бенедикт уже не мог говорить.
— Мне больше нечего сказать, — пробормотал он.
— Я хочу, чтобы ты считал меня не только своим духовным отцом, — сказал отец Брамбо, — но и своим другом.
Бенедикт покраснел. Он долго глядел на пирог, стоявший на столе, и наконец сухо произнес:
— Они сносят все дома в Яме, отец мой! Наверно, и нам придется уехать.
Он сжал руки, крепко сплетя пальцы. Тень отца Брамбо падала на занавеску. Красная герань кровоточила, горя на солнце.
— Я слабею, отец мой, — сказал мальчик. Мысли медленно формировались в его сознании. Почувствовав участливое внимание молодого священника, он с внезапным порывом доверия продолжал: — Я чувствую, что ослабеваю, отец мой. Еще совсем недавно я думал, что с годами стану гораздо сильнее, но на самом деле я становлюсь малодушнее, отец мой! Я думал, что каждый человек, каждый хороший человек должен ненавидеть зло... — он поднял глаза на священника, — а теперь дурное искушает меня! Мои мысли греховны. Я не знаю, как сопротивляться, я взываю ко Христу, но с каждым днем слабею. Мне очень тяжко, я сбился с пути. Иногда мне кажется, что я уже не могу отличить добро от зла. Разве мой родной отец, который ненавидит церковь, плохой человек? А католики в городе, продавшие церковь Банку, — разве они хорошие? Мой брат Винс очень дурной, я знаю, но он так добр к моей матери! Я встретил человека, его били в тюрьме и называли коммунистом. Но он хочет спасти наши жилища и создать союз — разве он скверный человек? А те, кто так избивали его, и те, кто требуют, чтобы мы отказались от своих домов, — разве они хорошие, отец мой? Что хорошо и что дурно? Я, как могу, стараюсь не поддаваться злу, но я не в силах ничему воспрепятствовать! — Он уперся ладонями в стол. — Моя вера слабеет! — вырвалось у него из самой глубины души. — Вера слабеет! Я хочу на время уехать отсюда! Я хочу учиться! Я хочу пожить в уединении, отец мой, побыть подольше в одиночестве, чтобы заниматься, чтобы укрепить свою веру, возродить и очистить душу! — Он поднял измученное лицо к отцу Брамбо, который внимательно слушал его с бледной улыбкой на губах. — Помогите мне, отец мой! — взмолился он.
Отец Брамбо приветливо улыбнулся, провел языком по пересохшим губам и сказал:
— Не произноси больше этих слов, Бенедикт, не говори, что вера твоя ослабела. Мы так тебя ценим. — Он поглядел на Бенедикта. — Я не хочу, чтобы ты еще хоть раз это повторил! — вскричал он. В голосе отца Брамбо прозвучала настойчивая просьба, даже приказание. — Ты не должен так думать! — Бусинки пота выступили у него на лбу, и Бенедикт пристально смотрел на них. На светлых волосках над верхней губой тоже выступил пот. Взгляд отца Брамбо сосредоточился на какой-то точке позади Бенедикта. — Такие мысли тревожат и волнуют каждого из нас время от времени, — продолжал он нервно, слегка охрипшим голосом, — но мысли эти проходят... Они перестают нас беспокоить. По самой своей природе зло часто незримо проникает в добро, иногда принимает личину добра. И только вера обладает способностью распознавать за обманчивым внешним обликом черную душу зла. Вера, Бенедикт, абсолютная вера в торжествующую церковь! Тяжелые приступы мучительной духовной борьбы — это те горькие испытания, через которые со славой прошли самые великие святые нашей церкви. Обращайся к нему, Бенедикт, обращайся в такие минуты к нашему господу богу. Вручи ему свою душу. Бог тебя не оставит!
Голос его сорвался. Он помолчал с минуту, словно исчерпал все свои доводы, и потянулся через стол к Бенедикту. Тот сидел потупившись.
— Никогда, никогда не слабей! — снова вскричал отец Брамбо, обеими руками отталкиваясь от стола. — Приходи ко мне, когда тебя будет мучить искушение! Мы будем вместе молиться, чтобы господь дал нам силы, мы будем вместе бороться и изгоним злые, чудовищные мысли, которые являются даже во сне и так терзают нас, что мы просыпаемся в холодном поту от страха или пылая от ужаса и стыда, чувствуя на себе дыхание... — он глубоко вздохнул, грудь его поднялась, —... злого искушения!
— Хорошо, отец мой, — тихо ответил Бенедикт, опустив глаза, чтобы не видеть лица священника.
Наступило тревожное молчание. Бенедикт, чувствуя, как священник, задыхаясь, пытается совладать со своим волнением, сидел, низко опустив голову.