Потом рука отца Брамбо коснулась его руки, и когда он поднял глаза, то увидел, что отец Брамбо уже улыбается, устремив взгляд куда-то вдаль. Лицо молодого священника было покрыто легкой сеткой испарины, на губах запеклась пена. Наконец его глаза остановились на Бенедикте, он тихо улыбнулся мальчику и сказал:
— Немного позднее мы пойдем в церковь, ты и я, и вместе помолимся.
— Отец мой, — тихо прошептал Бенедикт. — Отец мой, как мне хорошо сейчас, когда я с вами — здесь или в церкви. Я чувствую себя добрым, справедливым, спокойным. — На губах мальчика мелькнула слабая улыбка, и он добавил: — Но когда я ухожу из церкви, когда я иду туда... — он локтем показал на дверь, — там совсем другое.
Отец Брамбо не слушал. Капельки пота на его лице медленно высыхали, он смотрел на Бенедикта все с тем же отсутствующим выражением.
— Я знаю, я понимаю, — промолвил он.
— В тот день... — начал Бенедикт. Теперь ему очень хотелось поговорить с отцом Брамбо. Он бросил на него взгляд и перевел глаза вниз, на свои руки. — Вы помните, как в тот день они выбрасывали негров из их домов?
Отец Брамбо покачал головой.
— Пришли солдаты и выкинули их на улицу, — сказал Бенедикт, глядя вниз. — Они явились и к матушке Бернс; я пытался помешать им, когда они начали выбрасывать мебель на дорогу. Я сказал им... — он с мольбой поднял глаза на священника, — я сказал им, — продолжал он, беспомощно захлебываясь потоком слов, — что я прислуживаю в церкви, чтобы они спросили обо мне отца Дара; я просил их подождать, пока матушка Бернс не вернется домой, но...
Теперь улыбка отца Брамбо потеплела. Лицо стало спокойным, напряженность спала.
— О Бенедикт, — заметил он мягко, — ты пытаешься нести все бремя мира на своих плечах! Тебе не следовало сопротивляться солдатам. Вместо этого нужно было прийти сюда.
— Я знаю, отец мой, — смиренно ответил Бенедикт, — но об этом-то я и говорю. Мне тогда на ум не шли ни церковь, ни молитвы. Эти люди были воплощением зла, и мне хотелось убить их!
— Но возможно, негры и сами были не прочь покинуть свои лачуги, — осторожно возразил ему отец Брамбо. — Они теперь поселятся в лучших жилищах, — сказал он. — Может быть, в конце концов это обернется к лучшему для них.
— Теперь они живут в лесу, отец мой, — произнес Бенедикт.
— В лесу? — повторил священник.
— И матушка Бернс тоже.
— В каком лесу?
— За Пыльной фабрикой. Они выстроили там хибарки и поселились в них. Видите ли, отец мой, — доверительным тоном прибавил мальчик, — некоторые из них остались без работы, и им больше некуда деться.
Отец Брамбо вздохнул; по его тонкому лицу скользнуло раздражение.
— Мне никогда не приходилось сталкиваться с подобными проблемами, — сказал он холодным тоном. — По правде говоря, я не гожусь для этого.
Бенедикт поднял голову с надеждой.
— Если бы вы захотели, — сказал он, — пойти со мной в лес...
Отец Брамбо закрыл глаза и отрицательно покачал головой.
— Нет, — сказал он, — пусть они придут сюда, в церковь.
— А может быть, если бы вы послали письмо Компании?.. — начал Бенедикт.
Священник, все еще не открывая глаз, мотнул головой.
— Нет, нет, Бенедикт, — сказал он терпеливо. — Я не могу вмешиваться в такие дела, даже если бы это и принесло пользу, в чем я сомневаюсь. Я ничего не знаю о Компании, но, Бенедикт, и богатые и бедные — одинаково равноправные члены нашей церкви. Мы не имеем права становиться на сторону одних против других. Мы заботимся о душе, — сказал он, указывая себе на грудь.
Бенедикт посмотрел на то место, к которому прикоснулся отец Брамбо. Беспокойный завод хрипло кашлял вдали. Разглядывая свои пальцы, Бенедикт спросил:
— Вы напишете обо мне епископу?
Отец Брамбо кивнул в знак согласия.
— Я бы сделал это даже и без твоей просьбы, — сказал он, глядя поверх Бенедикта. — Видишь ли, Бенедикт, церкви очень дороги такие, как ты. — Он улыбнулся мальчику. Послышался какой-то шум. Отец Брамбо поднял голову и замер от удивления. Бенедикт обернулся. В дверях, прислонившись к косяку, опустив тяжелую косматую голову, босоногий, в подтяжках поверх теплой фуфайки, стоял отец Дар. Он глядел на них с хитрой улыбкой. Выцветшая кожа собиралась неровными складками на его дряблом лице. Взгляд его упал на молоко и пирог на столе, и он радостно вскричал:
— А здесь, оказывается, вечеринка!
Он вошел в комнату; крупные, квадратные ногти на пальцах его ног были синими, в трещинках. Он положил узловатую руку на плечо Бенедикта, успокоительно погладил его и неверными шагами направился к холодильнику.
С трудом нагнувшись, он заглянул внутрь, затем приподнял крышку, чтобы посмотреть на лед, и, повернув голову, к которой прилила кровь, спросил:
— Все выбросили?
Он подозрительно уставился на отца Брамбо, а тот повернулся лицом к окну и сидел, крепко сжав губы.
Отец Дар пожал плечами, порылся в кармане и вытащил доллар.
— Бенни, мальчик мой, — сказал он заискивающим тоном, — сбегай-ка за угол и принеси своему старому священнику бутылку пива.
Бенедикт стал с неохотой подниматься.
— Оставайся на месте! — внезапно подскочив в своем кресле, вскричал отец Брамбо голосом резким, как удар хлыста.