Бенедикт побледнел. Потом он вспыхнул и виновато опустил глаза. На какое-то мгновение ему показалось, что его страшно изобличили, заглянули ему в самую душу. Он крепко стиснул руки и уставился на них. А поезд уносил его вперед, и время стремительно мчалось вместе с ним.
— Отец мой, — не поднимая глаз, сказал мальчик после долгих, томительных минут. — Отец мой, если бы вы знали что-нибудь... ну, например, где прячутся гла вари стачки, было бы грехом не сообщить об этом полиции?
Отец Брамбо быстро повернулся к нему.
— Ты знаешь? — возбужденно спросил он и нагнулся, чтобы заглянуть Бенедикту в глаза.
Бенедикт еще ниже опустил голову.
— Нет, — сказал он. — Но это грех?
— Конечно, — вскричал священник. — Ты знаешь, кто такой Добрик? Коммунист! Преступник, враг церкви! Ведь укрывать преступника — это не только гражданский грех, но и грех против церкви.
Бенедикт кивнул. Его терзала мука.
— А мой папа... — начал он и осекся.
Отец Брамбо снова удивленно поглядел на него.
— Твой отец тоже бастует? — спросил он с недоверчивой улыбкой.
Бенедикт не мог ответить.
— Не знаю, — пробормотал он.
— Ну, конечно нет! Ведь твоего отца уволили с завода: значит, он не может участвовать в забастовке, — сказал отец Брамбо, довольный, что вспомнил этот факт и имеет возможность доказать Бенедикту, что никогда не сомневался ни в нем, ни в его семье.
Он обнял Бенедикта и прошептал:
— Я ведь знаю, как тебе было тяжело, Бенедикт. Я же не слепой. Тебе приходилось и голодать, ведь правда? Вот почему мне так хотелось, чтобы ты возможно чаще ел со мной.
Бенедикт вспомнил пирог на столе в кухне и отца Дара, застывшего в дверях. «Я так и не попробовал этого пирога», — подумал он.
— Нет, мы едим, — ответил он резко.
Отец Брамбо успокоительно похлопал его по плечу.
— Я понимаю, — ласково сказал он и снова начал созерцать пейзаж за окном.
Бенедикта вдруг охватила дрожь. «А что, если полиция знает? — со страхом подумал он. — Неужели я совершил грех?..» Он закрыл глаза ладонями, и тут же перед ним возникло смуглое лицо Добрика, он услышал его спокойный голос: «Какого цвета кровь?» — «Красная!» — торопливо ответил мужской голос. «Если у вас есть мужество идти по нашему пути, если вы вступили в Союз, помните: я буду бороться за то, чтобы все мы были братьями».
Бенедикт содрогнулся, только теперь по-настоящему осознав, как близок он был от страшного поступка: под действием колдовских чар он чуть было не назвал имя Добрика! Он почувствовал, как струйка холодного пота потекла у него по спине.
Порывисто повернувшись к окну, Бенедикт вскричал:
— В этих домах живут богатые люди, не правда ли, отец мой?
Отец Брамбо с улыбкой вгляделся в проносившиеся мимо усадьбы.
— Пожалуй, не такие уж богатые. Мы могли бы жить в любом из них.
— Ваша семья? — поразился Бенедикт.
Отец Брамбо снисходительно кивнул.
— О да, — небрежно обронил он. — Наш дом был гораздо красивее... — При воспоминании о родных местах в глазах его появилась тоска.
— Чем вот эти? — с недоверием переспросил Бенедикт, не отводя взгляда от домов, которые казались ему волшебными замками.
— Ну да, конечно, — кротко ответил отец Брамбо.
Бенедикту вдруг вспомнился негодующий голос Джоя: «Какое вранье!»
— Но... — хотел было возразить Бенедикт и остановился, не зная, против чего, собственно, он намеревается возражать.
— Мой отец, — начал отец Брамбо с затаенной горечью, чуть прищурив глаза, — мой отец был в свое время влиятельным человеком. Когда ты, Бенедикт, думаешь о Бостоне, — продолжал он с немного смущенной улыбкой, — тебе, наверно, представляются бобовые консервы или Бонкер Хилл. Но когда бостонцы думают о своем городе, им прежде всего приходит на память торговый дом Брамбо «Красивая мебель». Действительно, — произнес он с извиняющимся смешком, — таков был торговый девиз моего отца. Он распорядился, чтобы на здании его фабрики огромными буквами было написано: «Для бостонца «Брамбо» означает «красивая мебель». Моя мать, конечно, этого не одобряла, — добавил молодой священник. Он осторожно приложил пальцы к своим губам, словно хотел потрогать игравшую на них слабую улыбку. — Мой отец не хотел, чтобы я шел в священники, — признался он, — а мать хотела. — Он снова повернулся к окну. — Да, конечно, — сказал он небрежно, — наш дом был несравненно красивее.
— Значит, — сказал Бенедикт, начиная что-то смутно понимать, — значит, наши места должны были вам показаться чем-то вроде... — но он не закончил.
Отец Брамбо обернулся к нему с еле заметной улыбкой.
— Видишь ли, Бенедикт, — сказал он, — я был готов, если понадобится, жить в палатке и терпеть нужду.
Бенедикт смотрел на него, думая о палатках в лесу...