Бенедикта словно чем-то оглушило, когда он это услышал; бессмысленно глядя в мутное небо, он несколько мгновений был не в силах пошевелить пальцем и неподвижно сидел на сыром, грязном полу. Потом он стремительно выбежал из хижины матушки Бернс и бросился через поляну в лесную чащу. Мальчик не знал дороги к шахте Робина, куда ушел вместе с остальными его отец, но инстинктивно угадывал правильный путь. Ему надо было во что бы то ни стало найти их, и ради этого он готов был преодолеть все препятствия. Ноги его сами нащупывали среди топкой травы неразличимые для глаза следы старой дороги, которая теперь настолько заросла, что почти исчезла с лица земли. Он потерял представление о времени и не знал, утро сейчас или еще ночь. Он бежал, падал, снова поднимался, хватаясь за скользкие ветви; его преследовал тяжелый мускусный запах улиток и земляных червей, смешанный с сырым запахом гниющих желудей и грибной плесени. Он был все еще во власти ночных сновидений, и даже сейчас, на бегу, задыхаясь и торопясь, он безостановочно копошился в своей памяти, пытаясь вспомнить подробности своего сна. Кто это так громко кричал? Грудь его мучительно болела.
Забастовщики позабыли о солдатах, — а те, скорчившись под натянутым над их головами брезентом, проклинали мерзкую погоду и курили отсыревшие сигареты. Кони, оставленные позади, стояли под деревьями. На них сыпались капли дождя; они дергались и храпели, прижимаясь к шершавой коре. Меж деревьями как тени скользили, сливаясь с зеленью, люди, бегущие обратно в Литвацкую Яму. Солдаты слышали, как они пробираются по лесу, и гнались за ними; иногда солдаты стреляли, и звуки выстрелов тонули в промозглой сырости. Солдаты жаловались и ворчали: убийство — нехорошее дело.
Чутье подсказало Бенедикту, что он находится возле шахты. Он поднял голову, лицо у него было мокрое, ноздри еще вздрагивали от быстрого бега, и на едва пробивающихся усиках блестели, как бусинки, мелкие капли. Волосы его, прибитые дождем, липли к голове и курчавились. Он решительно юркнул в просвет меж кустов и очутился у входа в шахту; на земле лежало сломанное надшахтное перекрытие, наполовину заросшее кустарником.
Вход в шахту маскировало огромное дерево, оно росло сбоку, у самого края отверстия. За деревом прятался человек, и Бенедикт крикнул ему:
— Яму затопили! Мне нужно видеть отца!
Клеть, управляемая вручную, опустила их в звенящую темноту, глубоко вниз. Железная решетка клети со стоном отворилась. Под темными сводами вокруг костра, где тлел кокс, жалась группа мужчин и женщин. Они уже установили подпорки для перекрытия; от угольных пластов веяло холодом.
Бенедикт вошел, и все обернулись к нему, стараясь спрятать за равнодушием страх, охвативший их при его появлении. Отец его что-то мастерил. Бенедикту вдруг жадно захотелось немедленно же узнать, что это делает отец. Он подошел к нему.
— Папа, — сказал он тихо, глядя на его руки, — Яму затопили! Скорее идем туда и заберем маму, Джоя и Рудольфа!
Но отец, поглощенный своим занятием, продолжал смотреть вниз, на свою руку. На ладони у него лежала птичка, и Бенедикт увидел, что отец приспосабливает лубок к ее сломанному крылу. Она уставилась на Бенедикта маленькими, блестящими глазками.
— Папа, — повторил мальчик.
— Что сказал Добрик? — спросил его отец.
Бенедикт виновато посмотрел на него и вздрогнул.
— Но ведь мама... — начал он.
— А что будет с этими? — спросил его отец, поводя плечом. Глаза птицы, лежавшей у него на ладони, подернулись пленкой. Это был самый обыкновенный воробей. Бенедикт оглянулся на находившихся здесь людей; их было около пятидесяти человек, мужчин и женщин. Они уже не обращали на него внимания и что-то ели. Подпорки трещали. Было пыльно и холодно. Время от времени костер на миг разгорался, и тогда угольные пласты в стенах шахты ярко сверкали, отражая вспышки пламени.
Внезапно кто-то закричал. Это был сам Бенедикт; страх, который сковывал его, вдруг вырвался наружу:
— Литвацкую Яму затопили!
В ответ раздались отчаянные крики, люди бросились к клети, набились в нее, как узники, давно не видевшие свободы, и поднялись из темноты в ливень. Клеть спускалась, снова шла наверх, снова спускалась. Люди бежали напрямик через лес; намокшие ветви хлестали их по лицу.
Бенедикту хотелось, чтобы отец отдал ему воробья. Они с отцом бежали рядом, и теперь, когда у него на глазах отец сразу весь побледнел и осунулся, страх еще сильнее терзал Бенедикта... Он сжимал кулаки, но говорить не мог. Дождь лил как из ведра. Птичка на мгновение приоткрыла глаза и раздвинула желтый клюв.
У Бенедикта кололо в боку, словно туда набился песок. Лицо отца застыло от ужаса, губы побелели. Огромные лужи внезапно возникали у них под ногами, и они по щиколотку проваливались в них. Шумливые потоки воды, пробиваясь сквозь густую траву, мчались вместе с ними, словно их обуревал тот же ужас.
