Они нашли лодку и отправились в путь. Они плыли мимо церкви. Бенедикт взглянул на нее: крыша была сорвана; вода поднялась по ступеням и через распахнувшиеся двери проникла внутрь; она помедлила у входа, будто преклонила колени, потом, трижды ударившись грудью, взобралась на ступеньки и поглотила алтарь, распятого Христа, канделябры с огромными свечами и, выбравшись из ризницы, с шумом ринулась в сад. Отсюда вода проникла в дом священника и по пути утопила котят. Но в доме она не нашла тех, кого искала. Там никого уже не было. Отец Дар бежал, не закончив укладываться, и вода подхватила его сундук, выкинула из верхнего окна и поволокла за собой по улице. Кошку прибило к дымовой трубе и, словно и в смерти не желая покинуть мать, ее окружили четыре мертвых детеныша. Из разбитых окон выплывала бумага, — казалось, в доме ее неиссякаемый запас: листы мчались за листами, кружились на поверхности мутного потока, а потом, оторвавшись друг от друга, неслись в разные стороны. Какой-то портрет в позолоченной деревянной раме стучался в разбитое окно и, казалось, пристально глядел на окружающее.
Они гребли к Горной авеню, с трудом прокладывая путь среди колышущихся на воде столов и стульев, барахтающихся коз и тонущих петухов. Вокруг них, пузырясь, как если б она облегала распухшие тела утопленников, плавала разная одежда. Вырванное с корнем дерево удивленно покачивалось на волнах меж домами. Газета с черным заголовком статьи, посвященной Сакко и Ванцетти — двум мученикам-итальянцам, — набухнув, расползлась на мокрые лоскуты.
Сначала им никак не удавалось найти свой дом: над водой поднимались лишь верхние окна. Они сделали не одну попытку проникнуть внутрь через какое-нибудь из них. И когда наконец они очутились в затопленной комнате, они сразу же увидели его. Уткнувшись лицом в темную воду, он качался на поверхности, время от времени мягко ударяясь лбом о домашний алтарь Бенедикта.
— Джой! -дико завопил Бенедикт, как будто тот мог его услышать.
Через день после похорон, состоявшихся в Ирландской церкви, отец Брамбо, который тоже там присутствовал, разыскал Бенедикта. Он сказал:
— Я и понятия не имел, Бенедикт, что утонувший был твоим братом. Только сегодня узнал об этом.
Они шли по городу. У Бенедикта в руках был кулек с апельсинами; он купил их на деньги, оставшиеся от тех, что собрали по подписке на похороны. Мальчик ничего не ответил.
— У тебя ведь есть еще брат, не так ли? — спросил отец Брамбо.
Бенедикт утвердительно кивнул.
— Что ты несешь? — поинтересовался священник.
— Апельсины, — ответил Бенедикт.
Священник поглядел на него, но Бенедикт больше ничего не прибавил. Стоял ясный день. Солнце мирно сияло, словно само утомилось от недавнего зноя. Было свежо. Несколько зеленых листьев кружились в воздухе. На минуту показалось, что уже наступил октябрь.
Отец Брамбо взял Бенедикта под руку.
— Пойдем со мной, — сказал он, — я хочу тебе кое-что показать.
Они свернули с главной улицы в тень переулка и прошли много кварталов, минуя знакомые палисадники с газонами и кусты сирени, но Бенедикт едва замечал их. Потом дома стали чередоваться с незастроенными участками, где играли дети победнее. Наконец они увидели впереди огромный пустой участок, и отец Брамбо прибавил шагу, увлекая за собой Бенедикта. Бенедикт смотрел на него спокойным изучающим взглядом. У священника возбужденно блестели глаза, он торопился вперед. На участке уже изо дня в день работали землемеры, им не могли помешать никакие события. Сейчас они втыкали в землю колышки. Отец Брамбо потащил Бенедикта к ним и спросил одного из них:
— Как дела?
— Прекрасно, — ответил землемер, глядя в измерительный прибор.
Отец Брамбо пояснил Бенедикту:
— Через неделю они разметят уже всю площадку.
Над городом носилась колючая рудная пыль. Завод снова работал на полную мощность, и внизу, у реки, даже небо казалось закопченным. Бенедикт глядел на гигантское огненное облако, медленно плывущее по небу. Ему хотелось спросить: «Где отец Дар?» Он посмотрел на отца Брамбо; ему было интересно, какое выражение появится при его вопросе на этом аристократическом лице. Сейчас молодой священник был всецело поглощен наблюдением за работой землемеров. Конечно, в первую минуту он будет озадачен таким вопросом и, может быть, немного обижен, но затем на его лице появится выражение, которое будет прекрасно соответствовать следующим успокоительным словам: «Отец Дар уехал в богадельню, где чувствует себя отлично».
Но Бенедикт ни о чем не спросил. Отец Брамбо повернулся к нему.
— Ее закончат через год, — сказал он. — Ровно через год!
В глазах его отразилось ликование, но в ответ этому чужому человеку, который глядел на него, вскинув голову над белым воротником, Бенедикт только пробормотал:
— Да, отец мой.
— И тогда, — придвигаясь к нему, продолжал монотонно и тихо отец Брамбо, словно слова его были так прекрасны, что особой выразительности для них не требовалось, — и тогда ты, Бенедикт, и я — мы вместе отслужим первую обедню. Ты и я.
— Да, отец мой, — отвечал Бенедикт.
