Ответа не последовало, и через минуту она вернулась с двумя чашками чаю, над которыми колыхались два облачка пара, как души, возносящиеся к небесам. Он понял, что безнадежно объяснять ей, что ему нельзя ни пить, ни есть перед причастием. Она поставила перед ним чай и печенье, замешанное на патоке. Бенедикт закрыл глаза, перекрестился и поднес чашку к губам. Во время короткой молитвы он постарался объяснить Иисусу Христу, почему он вынужден нарушить свой пост. Горячий чай проник в его пустой желудок, и по всему телу разлилась приятная теплота.
Затем Бенедикт открыл катехизис в серой обложке, на которой был изображен Христос с воздетыми к небу руками, и выжидательно посмотрел на матушку Бернс.
Но ей еще не хотелось начинать урок. Сначала ему пришлось ответить на несколько вопросов.
— Как здоровье вашей бедной мамы?
— Она понемногу поправляется, — ответил Бенедикт.
— А ваш папа?
— Очень хорошо, матушка Бернс, очень хорошо.
Она тихо кивала, как бы заранее соглашаясь со всеми ответами. В глазах ее виднелись красноватые прожилки. Бенедикт поспешил опередить ее дальнейшие вопросы:
— Джой тоже в порядке, хотя немного простудился.
— Немного простудился? — переспросила она с интересом.
— Да, и Рудольф здоров, только он ушиб большой палец на ноге.
— Ушиб большой палец, — повторила она и снова покачала головой.
— И у Винса все в порядке, — сказал он.
— А, это ваш непутевый брат, — заметила она и снова покачала головой.
Потом он открыл книгу и вопросительно посмотрел на нее.
— Урок восемнадцатый, — начал Бенедикт. Он был очень терпелив с ней, и иногда в ее глазах зажигались лукавые искорки. Склонив голову, она с восхищением смотрела на него своими умными глазами, словно наилучшим учеником являлся он сам. Заря, как кошка, подкрадывалась к порогу. Долгая, полная опасностей ночь миновала. — Урок восемнадцатый, — повторил Бенедикт. — Я объяснил вам о святых и реликвиях еще в прошлое воскресенье, — начал он несколько торжественно. Она энергично закивала, чтобы уверить его, что помнит урок. — Теперь мы поразмыслим о третьей заповеди господней. — Он остановился, чтобы убедиться, что она внимательно слушает. — Какая вторая заповедь господня? — спросил он.
— Вам удобно сидеть? — поинтересовалась она.
— Вторая заповедь господня: не поминай имя господа бога твоего всуе, — проговорил он строго.
— Это было у нас на прошлой неделе, — напомнила она.
— Я знаю, — еще строже сказал он. — Какая третья заповедь господня? — сказал он и сам же ответил: — Третья заповедь господня: не нарушай день субботний. — Он посмотрел на нее. — Что это означает?
Это она знала.
— Отдыхай раз в неделю, — пояснила она.
— Правильно, — подтвердил он. — Что запрещает третья заповедь господня?
— Работать по воскресеньям, — ответила она.
— Верно, — сказал он. Чайная чашка вдруг задребезжала на столе — хрипло взревел заводской гудок. Они рассеянно прислушались. — Третья заповедь господня запрещает всякую рабскую работу в воскресенье, — сказал он. — Что такое рабская работа? — спросил Бенедикт и сам же ответил: — Это такая работа, которая требует одних только физических усилий, а не умственных.
За окном послышались шаги, люди торопились на работу. Некоторые, проходя мимо лачуги, громко здоровались: «Доброе утро, матушка Бернс!» И она, даже не взглянув в окно, приветливо кричала в ответ: «Доброе утро, мистер Дрю!» — различая знакомых по голосу.
— Рабская работа, — объяснял Бенедикт, — это такая работа, которую делают руками.
Она утвердительно кивнула.
— Вроде той, что я делала всю жизнь...
— Ну... — неуверенно начал он.
— А в воскресенье, — сказала она, качая головой, — человеку полагается отдыхать.
— Правильно, — отозвался он.
— У мистера Чарлея не было воскресных дней, — сказала она и задумчиво уставилась в пол.
— У кого? — спросил Бенедикт, придвигаясь к ней.
Но она не ответила.
До них долетел с улицы какой-то лязг.
— Отдыхать надо и белым и черным. И тем и другим, — протестующе сказала она.
— Конечно, конечно, — ответил Бенедикт и опять пригляделся к ней. Губы у матушки Бернс были плотно сжаты; она ударила палкой об пол один раз... другой..
— Что дальше? — спросила она с выжидательным видом, сложив руки на коленях.
Он хмуро посмотрел на катехизис, потом на остальные свои книги.
— Давайте займемся библией, — сказал он, открывая большую книгу, лежащую перед ним на столе. Библия была в переплете из грубой кожи, с медной застежкой, внутри нее на заглавной странице стояла дата 1845.
На чистом листе в начале библии красными чернилами была нацарапана вся история жизни матушки Бернс и ее близких. Таинственная история — записаны были лишь даты рождения и смерти, как будто больше ничего и не случалось, а если случалось, то не имело ровно никакого значения. Но перед датами 1845-1864 стояло чье-то имя и кто-то написал: «Он так и не увидел свободы...»
