—... Но змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал господь бог, и сказал змей жене: «Не ешьте ни от какого дерева в раю...» — Здесь Бенедикт остановился и закашлялся. — Я закрою дверь, — сказал он, вставая. Снаружи был густой туман, в воздухе пахло серой и горелым шлаком.
— Закрой, закрой, — сказала матушка Бернс, с беспокойством поглядывая на свои кружевные занавески.
Когда Бенедикт вернулся к столу, она склонилась над книгой.
— Это здесь написано «змей»? — спросила она и указала пальцем на строчку.
Бенедикт посмотрел.
— Нет, — ответил он, — вот здесь.
Матушка Бернс долго с любопытством рассматривала печатные буквы.
— Я никогда не забуду, как это слово выглядит, — сказала она наконец.
Едкий запах горелого шлака проник в комнату. Бенедикт снова начал читать, но ему помешал приступ кашля. Где-то в предрассветной мгле раздался звук сирены; он нарастал. Оба не сговариваясь молча подошли к окну. Мимо проехала полицейская машина и остановилась чуть подальше перед одним из домов. Из машины выскочил полицейский, он громко заколотил в дверь. Слегка раздвинув занавеску, матушка Бернс и Бенедикт спрятались в тени.
— Может быть, мне лучше уйти? — тихо спросил Бенедикт.
Но матушка Бернс, казалось, не расслышала. Прищурившись, она вглядывалась в пелену тумана.
— В следующее воскресенье я опять приду, — сказал Бенедикт.
Он взял свой стихарь и направился к двери, но в эту минуту послышался тихий стук в окно. Мальчик остановился. Матушка Бернс сдвинула занавески и быстро прошла мимо него к двери; в глазах ее светилась тревога. Она приоткрыла дверь, и в комнату вместе с туманом проскользнул высокий негр. Он бесшумно метнулся к окну и, прижавшись к стенке, стал глядеть на улицу. Слабый свет зари падал через кружевную занавеску на его лицо. Напряженная поза вошедшего выдавала его тревогу, но в глазах светились насмешливые искорки, будто он один знал о какой-то забавной шутке.
Вдруг он тихо рассмеялся.
— Они с ума сойдут от злости... — начал он и вдруг остановился, увидев Бенедикта.
— Кто это? — резко спросил он.
У Бенедикта пересохли губы, он облизал их, а у матушки Бернс затряслись руки.
— Он мой хороший знакомый... — начала она.
Но мужчина вдруг бросился вперед и больно вцепился в плечо Бенедикта своими сильными пальцами. Бенедикт побледнел.
— Ты знаешь меня? — спросил он, поворачивая его к себе.
Бенедикт отрицательно покачал головой.
— Клиф! — закричала матушка Бернс.
— Никогда меня не видел?
Бенедикт посмотрел в красновато-карие глаза, из которых исчезло все озорство, и тряхнул головой. Пальцы негра так больно впились в плечо, что ему трудно было двинуть шеей.
— Нет! — сказал он, задыхаясь.
— Запомни, тебя здесь сегодня не было!
— Клиффорд! — крикнула снова матушка Бернс, и глаза ее гневно сверкнули. — Сейчас же отпусти мальчика!
Отпустив Бенедикта, молодой негр повернулся к ней с коротким смешком.
— Что вы с ним делаете, с этим мальчиком? — спросил он.
Она сердито посмотрела на него и отрезала:
— Тебя это не касается!
Опять послышались гудки сирены. Мужчина шагнул к окну и прижался к косяку, чтобы видеть, что происходит на улице. Матушка Бернс повернулась к Бенедикту.
— Мне надо спешить! — воскликнул Бенедикт. Он был очень бледен.
— Я буду ждать вас в следующее воскресенье, в обычное время, — спокойно сказала она, бросая взгляд на своего посетителя, по напряженному лицу которого снова пробежала лукавая усмешка. Бенедикт пошел к двери, но матушка Бернс вдруг всплеснула руками и сказала:
— Ах, чуть было не забыла спросить!
Бенедикт остановился. Матушка Бернс порылась в складках юбки и вытащила из кармана длинный белый конверт со знакомым обратным адресом в уголке, — при виде этого конверта сердце мальчика упало.
— Матушка, я не могу остаться! — испуганно вскричал он.
— Да, тебе пора, — быстро проговорила она и сунула письмо обратно в карман. Потом она оглянулась на человека, стоявшего у окна, и тихо шепнула:
— Не сердись на него. Его ищет полиция, но он не преступник. Просто он член профсоюза, вот и все.
Бенедикт даже открыл рот от удивления и повернулся, чтобы посмотреть на негра. Притаившись у стены, тот осторожно отводил кружевную занавеску своей длинной рукой с тонкими пальцами.
Бенедикт тяжело вздохнул.
— Мне пора! — сказал он и вышел на улицу.
Загоралась заря, пронизывая туман зеленоватыми лучами. С воем промчалась обратно полицейская машина. Прижавшись к стене, Бенедикт смотрел ей вслед. Красные фары мигали сзади, как чьи-то злые глаза. Гигантский ком раскаленного шлака скатился под откос, высоко подпрыгнул и взорвался. Осколки разлетелись далеко вокруг, а несколько с оглушительным шипением упали в Ров. На этот раз раскаленный шлак добрался до самого Рва — это случилось впервые! Бенедикт бросил последний взгляд на бедные, крытые толем лачуги и свернул на Горную авеню к церкви. В голове у него беззвучно гудел колокол, он шел понурившись, и ему казалось, что на голову ему сыплются, как снег, зловещие белые конверты.
