Он вошел внутрь. Навстречу ему пахнуло сладким ароматом ванили и дрожжей, смешанным с острым, никогда не выветривающимся запахом смолы. От вязанных крючком салфеточек и таких же покрышек на спинках кресел, от картинок в резных деревянных рамках веяло покоем и стариной, словно эта комната, в которой витало дыхание матушки Бернс, существовала давным-давно, задолго до того, как выстроили эту лачугу.
Дом был пуст, даже кошка исчезла. Бенедикт прошел в кухню и выглянул во двор посмотреть, не заперся ли кто в уборной.
— Матушка Бернс! — крикнул он, все еще надеясь, что она где-то здесь. В убогой кухоньке со старой утварью, где тихо тлели угли в плите, никого не было. Его охватил страх. Он подбежал к двери, но она вдруг распахнулась, на пороге появился охранник из заводской полиции и крикнул:
— Эй, погляди-ка, кого я нашел!
Бенедикт попятился.
Охранник вошел в комнату. Пол задрожал от его тяжелых шагов.
— Кто здесь живет, парнишка? — спросил он. — Не может быть, чтобы они перепутали и послали нас к белым,
— Матушка Бернс. Она куда-то вышла.
— Твоя мамаша, что ли? — охранник визгливо хихикнул. — Ты что — белый негр?
— Нет, — выдохнул Венедикт.
— А что ты здесь делаешь? Как тебя зовут?
— Бенедикт Блуманис. Я причетник церкви святого Иосифа.
— Вот как? — сказал охранник, опершись рукой о стол. — Все это очень хорошо, только поскорей выметайся отсюда: нам надо приниматься за дело.
Бенедикт с ужасом уставился на него.
— Нет, нет, ради бога! — закричал он.
— Иди, иди отсюда, парнишка, — нетерпеливо прервал его охранник. Он жевал табак. — Незачем тебе болтаться среди негров. Ты ничего лучшего не нашел, что ли? — Он насмешливо покосился на Бенедикта и сплюнул за дверь табачную жижу. — Где ты прятался, когда мы вправляли им мозги?
Бенедикт собрался с силами, — необходимо было вразумить охранника.
— Матушки Бернс нет дома, — ответил он. — Я думаю, она пошла набрать салата к ужину. Подождите, пока она вернется, не выбрасывайте ее обстановку на дорогу. Она ужасно разволнуется, когда придет и увидит, что ее вещи выкинули. Она старая женщина.
— Она все равно разволнуется, парень, — сказал шериф, входя в комнату. — Не мы пишем законы, мы только их исполняем. Впрочем, — прибавил он жестоко, — так даже лучше: не будет ни руготни, ни воплей!..
— Но разве вы не можете подождать...
— Нет, не можем, у нас есть график.
— Но неужели...
— А ну прочь с дороги, парень!
Бенедикт чувствовал, что должен поднять свой престиж в их глазах.
— Спросите отца Дара из церкви святого Иосифа, кто я такой!
— Послушай, парень, если ты немедленно не уйдешь, я вынесу тебя вместе со всей этой рухлядью...
— Каждое воскресенье я прислуживаю во время обедни. Меня все хорошо знают. Спросите обо мне! Отец Дар знает и матушка Бернс. Она готовится стать католичкой. Она старушка. Я обучаю ее катехизису. Ей ведь некуда идти, она такая старенькая!
Шериф положил руку на плечо Бенедикта.
— Тебе следовало бы родиться женщиной, парень, такой ты болтливый! — сказал он. — А теперь иди-ка отсюда подобру-поздорову. Все это ничего общего с религией не имеет. Каждый получил письмо с предупреждением освободить помещение в такой-то час, такого-то числа, то есть именно сегодня. Закон есть закон, — чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя. Вся здешняя земля принадлежит Компании, и она может делать на ней все, что ей заблагорассудится. И если ты немедленно не уберешься отсюда ко всем чертям, я арестую тебя за нарушение запретной зоны. Ты по-английски понимаешь? Ну, сматывайся, да поживей!
И он так сильно толкнул Бенедикта, что тот пулей отлетел к двери и ударился о косяк.
— Спросите отца Дара! Он меня знает! Я прислуживаю в церкви!
— А мне плевать, будь ты хоть сам папа римский! — Шериф сгреб Бенедикта за шиворот и выбросил его за дверь. Бенедикт упал плашмя в шлаковую золу. Медленно поднявшись, он стал счищать с себя грязь и вдруг услышал звон колокола в церкви святого Иосифа. Звуки доносились слабо, как будто из другого мира. Он стоял, нахмурив брови, прислушиваясь. И вдруг, неизвестно почему, без всякой на то причины, ему на ум пришли стихи, которые он сочинил, когда учился в седьмом классе церковноприходской школы, и которые затем напечатали в католической листовке:
Бенедикт дрожал всем телом. Во рту было горько, язык щипало. Он вспомнил про дурноту, охватившую его у дороги среди толпы, и к нему вернулось прежнее ощущение: казалось, почва ускользает из-под его ног. Он ухватился за рукав шерифа и забормотал скороговоркой:
