— Компания привезла с Юга негров в тысяча девятьсот девятнадцатом году, чтобы сорвать вспыхнувшую стачку, — начал Добрик. — Негры не знали, для чего их привезли сюда; их загнали в товарные вагоны, а потом они очутились на заводе и, сами того не сознавая, сделались штрейкбрехерами. Но кто же, черт возьми, виноват в этом? — спросил он с яростью. — Вы что — хотите сделать их ответственными за зло, которое им причинила Компания?
Он подождал некоторое время, а потом сказал:
— Зажгите спичку!
Снова вспыхнула спичка и вместо Добрика осветила лицо негра. Рабочие рассмеялись и закричали:
— Эй, Клиф, откуда ты взялся?
Бенедикт подскочил от удивления: этот человек вцепился тогда ему в плечо своими длинными пальцами. «Он член профсоюза», — сказала тогда матушка Бернс, словно это могло объяснить странное поведение этого негра, который так напугал Бенедикта. Клиффорд взмахнул рукой, и спичка погасла.
— Он всем вам хорошо известен, — раздался из темноты голос Добрика. — Вы, конечно, не знали, — вы не могли видеть его, — но он все время был здесь, рядом со мной. — Добрик помолчал немного, а когда снова заговорил, в голосе его звучал упрек: — Вы позволили им выбросить наших цветных братьев, а что случилось вчера?
Бенедикт тихо прошептал имена:
— Дрогробус и Яники.
— Теперь каждый должен участвовать в стачке, — твердо заявил Добрик.
— Мы согласны с тобой, Доби, — ответил кто-то. — Согласны со всем, что ты говоришь, Доби.
— Несколько недель тому назад, — продолжал Добрик чуть насмешливо, — вы все получили письма. Вы, жители Литвацкой Ямы, знаете, чего хочет от вас Компания: чтобы вы либо продали ей свои дома, либо сдохли с голоду — и тогда Компания захватит в свои руки всю эту землю, стоимостью в несколько миллионов долларов, и выстроит здесь новый завод. Новый завод по последнему слову техники, с новыми станками и электроплавильными печами. Рабочих на этом заводе будет вдвое меньше, чем сейчас, но завод даст вдвое больше продукции и прибыли.
Раздались возмущенные, гневные выкрики. Добрик негодующе продолжал:
— Мы не можем допустить, чтобы нас выкинули из домов. Что же мы должны делать? Не продавать наши дома по ценам, установленным Банком, а воздержаться. Мы сами назначим цены. Вы видите: они увольняют всех рабочих, живущих в Литвацкой Яме. Почему, как вы думаете?
— Компания считает, что они переутомились. Хочет дать им отдохнуть.
Одобрительный смех.
— Верно! Очень длительный отпуск. И к тому же неоплачиваемый! — сказал Добрик ядовито, со злостью.
Собравшиеся получали от разговора с ним большое удовольствие; им нравилось бросать ему реплики и получать меткие, сдобренные едким остроумием ответы. В продолжение всего этого разговора Бенедикт был в приподнятом настроении. Он испытывал странное, доселе неведомое ему ощущение независимости; казалось, здесь сейчас восстанавливается свобода, а раньше он даже не знал, что лишен ее. Этот митинг, этот взрыв стихийной силы был как светоч во тьме.
— Компания увольняет рабочих, чтобы вынудить их продать свои дома! — гневно вскричал Добрик.
Впервые гнев так явственно прозвучал в его голосе. Бенедикт почувствовал, как в нем самом разгорается жаркое, яростное пламя. И странное дело, ему казалось, что он заранее знает, что сейчас скажет Добрик, что это его, Бенедикта, гнев и боль звучат в словах Добрика, что это его собственный взволнованный голос звучит над темными холмами.
— Теперь вот что: некоторые из товарищей должны укрыться здесь в лесу. Вы знаете где.
— Они доберутся и сюда, Доби!
— Мы проследим, чтобы этого не случилось! — ответил чей-то уверенный голос из толпы.
— Мы пошлем через несколько дней представителей с нашими требованиями, — продолжал Добрик. — Повышение зарплаты на десять центов в час для рабочих всех категорий, от чернорабочих до сталеваров. Признание профессионального союза рабочих. Никаких «желтых» организаций на заводе. Охрана труда.
— Пусть выгонят шпионов!
— Мы сами займемся ими, — ответил Добрик.
— Этими? — спросил кто-то.
— Нет, — презрительно ответил Добрик. — Теперь они не представляют ценности для Компании. Она сама их выгонит.
Радостный гул приветствовал его слова. Бенедикт услышал свой собственный смех. Темнота перестала казаться ему таинственной и грозной. Теперь темнота означала безопасность. Никто, даже звезды, не смогли бы их здесь разглядеть. И под покровом этой непроглядной тьмы они наконец могли говорить правду — ту правду, которую прятали глубоко в своих сердцах. Голоса людей потеплели, и впервые Бенедикту показалось, что все его земляки, находившиеся здесь, вдруг странно преобразились — так преображался его отец, когда переходил с английской речи на родную, — они словно все время прятали свое настоящее лицо за личиной униженности и покорности, невежества и пьянства, и только в редкие минуты свободы, как сейчас, становились самими собой. «Как уверенно и непринужденно они держатся! — с удивлением думал Бенедикт. — Здесь они совсем другие, чем в церкви!»
