Я жил с этой тайной тринадцать лет, и куда бы я ни пытался сбежать, память о том, что случилось, все еще со мной. Будто этот мальчик стал моим постоянным спутником. Я представляю, как он тихо смотрит на меня и ждет, что я признаюсь в том, что убил его. В мыслях я много раз говорил ему, что это моя вина, что я был жесток к нему. Но он не прощает меня. Он хочет, чтобы я рассказал об этом всем, и мне нужно это сделать, но я не могу. Каждый день все вокруг напоминает мне о том случае — чистое синее небо, маленькая девочка, газета на столе, картины с водопадами, — и я думаю, что это не был несчастный случай. Мне было суждено стать жестоким. Мальчик умер из-за меня, и я никогда никому в этом не признавался.
Его глаза казались тусклыми, безжизненными. К тому времени, когда он закончил, я стояла в другом конце комнаты.
У меня перед глазами тоже застыл этот мальчик. Я стала маленькой девочкой, которая видит, как ее кукла и брат исчезают за краем обрыва. От его признания мне стало плохо. Я позволила себе ему довериться — а он отравил мой разум ядом.
— Вынеси мне приговор, — сказал Эдвард.
— Не взваливай на меня эту ношу, — ответила я. Мне неожиданно стало холодно, меня трясло. — Та девочка — твой судья. Найди ее.
— Я пытался. Я искал заметку в газетах. Спрашивал тех, кто живет в той же местности.
Эдвард надел пальто и собрал вещи. Больше я его не увижу. Он оставляет меня со своим признанием. Он доверил мне свой секрет — но лучше бы он ничего не рассказывал. Он хотел только поиздеваться над девочкой, но смерть мальчика все же лежала на его совести. Его намерения были достаточно злобными — эгоистические желания, пренебрежение другими людьми. Моя мать хотела поехать в Сан-Франциско, чтобы увидеться с сыном. Возможно, она вовсе не собиралась меня бросать. Или, может, собиралась. Но итог один, и она должна нести на себе груз вины за свой поступок. Ни ее отговорки, ни чужой обман не уменьшают степень ее вины. Только посмотрите, в каких условиях я оказалась! И я не могла вернуться в прошлое и забыть все ужасы, как и та девочка с куклой. Я всегда буду чувствовать, что меня предали. Эдвард всегда будет испытывать вину, но так и должно быть. Мы оба это понимали: он — как преступник, я — как жертва. Мы оба страдали от пустоты в наших душах, и только мы, двое со схожей травмой, могли понять друг друга и страдать вместе.
Он спросил, может ли уйти. Я покачала головой.
— Ох, Эдвард, — сказала я. — И что дальше?
Я позволила ему обнять меня. Я чувствовала, как его грудь вздымается и дрожит. Он жаждал такой огромной любви, чтобы нам стало больно от ее полноты. Но я поняла, что мне будет мало даже этого.
@@
В течение нескольких последующих дней мы с Эдвардом говорили о своих ранах.
— У меня бывают вспышки ярости, — рассказывала я ему. — И когда они меня захватывают, я не могу ни о чем думать, и все мое тело будто наливается ядом. Почему любовь угасает так быстро, а ненависть длится без конца?
— Способна ли ты ненавидеть без такой сильной боли? — спросил он. — Неужели тебе не может стать легче? Может ли моя любовь заполнить твой разум другими мыслями, чтобы в нем не осталось места для ярости?
Эдвард спросил меня, готова ли я оставить цветочный мир и жить с ним. Он произнес именно то, чего я так долго желала. Но я не была готова обменять одну жизнь без уверенности в будущем на другую. Он однажды уже был неосторожен с жизнями и сердцами других людей. Я боялась довериться ему, и в то же время моя потребность в нем лишала меня сил. Мне требовалась честность, но я очень боялась услышать его очередное признание. Я хотела полностью ему доверять, но не могла избавиться от сомнений. Вместо того чтобы нырнуть в любовь с головой, я сдерживалась, неспособная отпустить свои страхи.
