Несмотря на то что рассказал о ней Даннер, присутствие другой женщины меня беспокоило. У меня было гадкое чувство, что наши с ней обстоятельства слишком похожи. У меня тоже был мужчина, который оплачивал за меня аренду.
Кули Лу Шина принес записку, в которой сообщалось, что, как и обещал, тот придет на ужин сразу после полуночи. У Даннера к этому времени оказалось множество свежеприготовленных блюд. Но у меня не было аппетита. Как только пришел Лу Шин, мы сразу направились ко мне в комнату. Я внимательно всматривалась в его лицо, стараясь угадать, с чем он пришел. Но его лицо говорило лишь о неудаче и отчаянье. Я рассказала ему о женщине, живущей надо мной. Если он меня бросит, меня ждет та же судьба. Лу Шин сказал, что мне не нужно мучить себя ужасными мыслями.
— А ты вообще пытался?! — закричала я. — Ты рассказал им обо мне?
Даннер сказал, что невозможно изменить порядки в китайской семье. Но я хотела, чтобы Лу Шин был таким же упорным, как и я, — и таким же жалким. Мы легли на кровать лицом друг к другу.
— Я опасаюсь давать тебе ложную надежду, — сказал он. — Но я подумал об одной из возможностей. Нужно сперва смягчить сердце моей матери, и это проложит путь к сердцу отца. Если у нас и правда будет сын, он станет первым представителем нового поколения. И потому, что я старший сын, его рождение будет иметь большое значение. Я не гарантирую, что они его примут, потому что он не будет чистым китайцем. Но если он первый сын старшего сына, они не смогут его игнорировать.
Эта возможность стала моим опиумом. В воздухе снова появился сладкий аромат. Мрак рассеялся. Значит, есть способ! Старший сын старшего сына! Меня так захватил его ответ, что я даже не подумала о том, что у меня может родиться девочка. Я строила планы на жизнь в китайской семье. В первую очередь я должна научиться говорить по-китайски.
Я познакомилась с женщиной с третьего этажа, Золотой Голубкой, которая и правда мне очень понравилась. Ей было около двадцати пяти лет, и она была очень красива, хотя лицо у нее было слегка асимметрично: одна щека находилась чуть выше другой, а правый край верхней губы, казалось, слегка подворачивается внутрь. Я была счастлива обнаружить, что она говорит по-английски — не так хорошо, как Лу Шин, но достаточно бойко, чтобы мы с ней могли разговаривать. Она откровенно рассказывала мне о своей жизни. Ее бросили в младенчестве, и она выросла в американской миссионерской школе. Она влюбилась в красивого мужчину и сбежала из школы в возрасте шестнадцати лет, а через год он ее бросил, и она пошла на работу в цветочный дом. Жизнь там не была ужасной. У нее было много поклонников и была свобода. С Даннером они познакомились в книжном магазине и с тех пор часто вместе пили чай. Но два года назад она завела любовника, и один из ее клиентов впал в такую ярость, что сломал ей челюсть и нос. Она восстанавливалась после травмы в доме Даннера и с тех пор так и живет у него.
— Мы не всегда проживаем ту жизнь, которую выбираем.
Я не спрашивала ее о мужчинах. Отчасти я боялась найти сходство с Лу Шином — обеспеченная семья и сын, который не может взять ее в жены или наложницы. Но что бы ни было у нас общего с ней, все это временно. Я американка, у меня больше возможностей, хотя пока неясно каких, но я постараюсь улучшить мои шансы. Я спросила ее, не может ли она давать мне уроки китайского.
— Ты подняла меня до статуса учителя! — воскликнула она. — Когда-то я очень хотела стать учительницей.
Лу Шин появлялся в разное время. Я каждый день ждала его кули с запиской, в которой он сообщал, когда придет — в этот день или на следующий. Записки носил тот же кули, который заботился обо мне в первый день в Шанхае. Я слышала, как он бежал к воротам, крича на китайском: «Она здесь!» — и сердце у меня начинало бешено колотиться. Записки Лу Шина были написаны на кремовой бумаге, запечатаны в конверт того же цвета и помещены в шелковый мешочек, чтобы их не запачкали грязными руками.
Они всегда начинались со слов «Моя дорогая Луция…» и были написаны изящным почерком, одинаково совершенным, что бы ни было в записках: сожаление о том, что Лу Шин не придет, или дата и время его визита. Казалось, он всегда писал их неторопливо, наслаждаясь послеобеденным чаем. Он мог приехать рано утром или ближе к вечеру, а иногда поздно ночью. Но он никогда не приезжал к полудню или на обед. Я пыталась во время его визитов быть жизнерадостной, понимая, что на меня все чаще находит расположение духа, свойственное моей матери, — полное раздражения и недовольства. Но труднее всего было сдерживать свои чувства, когда по виду Лу Шина казалось, что его все устраивает. Я не могла скрыть розовые пятна, расползающиеся по груди и шее.
