Я вновь чувствую себя тупым ребенком, который неудачно изображает взрослую соблазнительную женщину. Глотая слезы, бегу в ванную. Срываю с себя одежду и сажусь в уже остывшую воду. Тру себя мочалкой так сильно, что кожа краснеет как от кипятка. Мне хочется наказать себя за глупость.
— Эй, полегче, — говорит Митчелл, забирая у меня мочалку. — Надо вот так.
Нежно проводит губкой по моей шее. Его теплое дыхание согревает замерзшую кожу.
— Я вечно делаю глупости, — мямлю по-детски.
— Нет. — Его губы припадают к месту, где только что была мочалка. — Ты совершенство. Это все моя вина. Я был слишком резок. Я просто хотел сказать, что ты мне нравишься естественная. Тебе не нужна косметика и прочая фигня типа духов.
Трогаю столбики кровати. Они все сплошь в зазубринах. Догадываюсь, что это от наручников. Они точно пригодились Митчеллу с Эшли, ведь она его совсем не хотела.
Я ложусь на кровать и долго ерзаю под противный целлофановый шелест, пытаясь принять наиболее соблазнительную позу.
— Бекки, — зовет вернувшийся Митчелл.
— Я здесь, — кричу я, вновь пытаясь извлекать звуки из грудной клетки, но звонкость неистребима ─ звучу откровенно странно.
Он появляется на пороге. Рубашка перепачкана грязью, рукава закатаны выше локтя, а повязка опять пропиталась кровью. Волосы непривычно отросли и ниспадают на лоб мелкими влажными спиральками. Если раньше он казался мне небожителем, теперь подошвы его дорогих ботинок коснулись земли. Как же мне хочется вцепиться в Митчелла и заземлить окончательно, потому что я все равно никогда не смогу подняться на его уровень.
— Что ты здесь делаешь? — Его лицо вмиг мрачнеет.
— Жду тебя. Иди ко мне! — тяну к нему руки.
— Не понимаю, к чему весь этот глупый маскарад, — говорит он холодно. Так холодно, что те кубики льда кипяток по сравнению с его тоном. Я ежусь.
— Тебе не нравится? — Я спрыгиваю с кровати и бросаюсь к нему.
— Тебе все это не нужно! Я же говорил.
Обвиваю шею Митчелла руками. Он напряжен, а сердце стучит так сильно, что я чувствую биения кожей. Или это мое? Я всматриваюсь в его глаза, пытаясь поймать хотя бы искру интереса. Поиски тщетны. Остаётся только умолять, и я шепчу:
— Я не хуже их.
— Бекки, не смей сравнивать себя с ними! — говорит он, по-прежнему не касаясь меня.
— Почему тогда ты больше с ними, чем со мной?
— Что за бред ты опять несешь? — В голосе Митчелла появились твердые как сталь нотки. — Мы живем вместе!
— Ты редко ко мне прикасаешься. Между нами было такое…,- У меня дыхание перехватывает от воспоминаний о его руках и губах на моем теле. — А теперь ты холоден.
— Я же просил дать мне немного времени, — проговаривает он устало, а глаза вновь становятся тусклыми.
— Я не могу так больше! Зачем ты меня так мучишь? Я дала тебе все. Даже ее.
— Так почему ты не уходишь?
Словом можно пустить кровь, и Митчелл только что это сделал.
— Потому что я тебя люблю, и ты это знаешь!
— И я люблю тебя, — произносит он одними губами, стараясь держаться подальше от меня.
— Как можно любить кого-то и не касаться?
— Ты же понимаешь, что в этом смысле мы не можем быть вместе. Ты знаешь, как все закончится!
— Ты мне постоянно врешь, Митчелл! — кричу я. — Я прекрасно знаю, что мы можем быть вместе без всяких игр с удушением. Но ты боишься этого как огня. Уж не знаю почему!
— Ты уверена, что я вру? — медленно проговаривает он.
— Ну так сделай это со мной! — реву я, обезумевшая от горя. — Я хоть умру счастливая!
Митчелл буравит меня взглядом; брови сдвинуты у переносицы; рот чуть скривился. Он кладет мне руки на плечи, а потом смыкает пальцы на шее. Я не двигаюсь и просто смотрю на него. Пальцы образуют строгий ошейник. Я судорожно хватаю ртом воздух, которого становится все меньше. Митчелл душит меня, а я даже не думаю сопротивляться. Пусть видит, насколько я отчаялась. Пусть видит, что от его рук я и смерть приму с благоговением. Когда в глазах начинает темнеть, он резко разжимает пальцы.
— Этого ты хочешь?! — орет он. — Я никогда не сделаю этого с тобой! Никогда такого не будет!
Кашляю, царапая горло изнутри, а когда обретаю возможность говорить, вновь отвоевываю свое:
— Я не против! Я не буду сопротивляться, и искать меня никто не будет. Умоляю тебя!
Сползаю на пол к его ногам и заливаюсь слезами. Я готова целовать носки его пыльных ботинок, лишь бы Митчелл вновь снизошел до меня. Я не знаю ни стыда, ни самоуважения. Мне все равно, насколько жалкой я сейчас выгляжу.
— Прости! — Он опускается на колени и обнимает меня.
— Умоляю, Митчелл, вернись ко мне! Я так больше не могу!
Целует меня. Страстно. Властно. Как я люблю. Когда наши губы перестают быть одним целым, говорит срывающимся от волнения голосом:
— Ты права. Я тебе часто вру, и это все блеф. Правда в том, что я никогда не причиню тебе вреда. И по поводу моего страха нашей близости ты тоже права. Я и сам не знаю, чего так страшусь.
— Митчелл, — Я кожей чувствую, что сейчас он сдастся, — если нам суждено скоро расстаться, единственное, что я прошу, это одна ночь вместе. По-настоящему. Я хочу, чтоб ты был у меня первым.
