Елена поправила на голове венец, который то и дело сползал ей на глаза, и уколола одним из заостренных золотых шипов лоб, капля крови потекла по переносице, а другая едва не попала в глаз, Елена смазала кровь, нагнувшись, сорвала лист подорожника и прилепила к ранке во лбу. И что-то случилось с землей – гору Ах-Аг, на которой они сидели, так тряхнуло, как будто кто-то пытался сбросить их вниз. Циклоп вскочил на ноги, ворон с пронзительным карканьем взлетел в воздух, а Елена в одной сандалии поднялась над землей по локоть.
– Что это? – закричала она, опустившись на крышу богатырской хатки. – Землетрясение? Начало конца? Что делать? Говори, Поликарп. Что я должна сделать? Я знаю, что должна что-то сделать, но что?
Поликарп медленным движением развязал под бородой черные тесемки, снял с головы грузинскую кепку-«аэродром» – и отшвырнул в сторону. Циклоп опустился перед ней на колени и приблизил свое лицо к самому ее лицу, она увидела свое венценосное отражение в его глазе, похожем на вход в чужой мир. Она вспомнила, циклоп говорил: «Может быть, дольмен – это я». Он склонялся над ней – и она клонилась все ниже, ниже, к каменному столу, лежащему на земле, под яблоней, и вот она уже лежит на холодном мокром камне, ни жива ни мертва в своем белом полотняном одеянии. Тень листьев «доктора Фиша» трепещет на ее лице. Она лежит с раскрытыми глазами и никак не может закрыть их. Она видит высоко-высоко в багровых тучах черного ворона Загрея, превратившегося в муху, он безостановочно кружит, каркая по-птичьи. Одной рукой циклоп расстегивает ремешок на ее сандалии и, осторожно сняв сандалию, бросает в сторону, а другой он достает что-то из своего медвежьего хитона, и… кто-то вновь трясет землю, она слышит грохот далекого обвала, и… она вскрикнула, пропустив этот миг, она только увидела странный блеск ножа, на бронзовой рукоятке которого, она помнила, были концентрические круги, и она ощутила землетрясение внутри себя, а снаружи все утихло, а потом страшная боль в левой груди, она охнула, схватилась за грудь рукой и нащупала рукоятку ножа, торчавшую из нее, как лопата из земли, и потекло что-то жидкое, она смогла поднести руку к лицу – кровь, она лизнула ладонь, соленая, как морская вода, она попыталась вырвать из себя нож, но не смогла, он крепко впился в нее, распоров белую ткань медицинского халата, она укоризненно взглянула в золотой глаз, то ли это был глаз циклопа, то ли яблоко на ветке «доктора Фиша», то ли зрак солнца, она уже не понимала, он смотрел и смотрел в ее наливавшиеся пустотой глаза, руки ее разжались. Сегодня ей исполнилось одиннадцать лет.
