Елена покачивала головой в совершенном недоумении. Она все еще не могла успокоиться по поводу того, что якобы преследовала бывшего мужа. Это ни в какие ворота не лезет! Потом, поняв, про что городит дочь, расхохоталась и воскликнула:
– Ну, слава богу, хоть убийство тети Оли у вас было, а то того не было, этого не было! Кентавра прихлопнули – и как ни в чем не бывало! Девочек Эрехфею поставляли – и ничего-о! Конечно, следы-то теперь замести надо! А кто свидетельница? Я, я одна! Да Саша еще. Вот и валите теперь с больных голов на здоровую! Внушаете здоровой, что она больная! И ты, родная дочь, туда же! Продалась, продалась им, за чечевичную похлебку продалась! Не ожидала я, не ожидала от тебя, Аля! А я-то ради вас, ради людей, на все пошла! А вы… Эх, вы!
Алевтина тихонько плакала и качала головой. А Елена совсем разошлась:
– И хоть бы концы с концами у вас сходились, так нет! Ведь «котел омоложения» был раньше, чем тетю Олю убили! Вначале я стала девочкой, а уж после ее ухлопали.
– У тебя все в голове смешалось, – грустно сказала Алевтина. – И эта проклятая книга! Может, если бы не она, ничего бы с тобой не случилось! Ты поверила в рецепт и все сделала как надо, только ничего, конечно, у тебя не вышло. Шарлатанство чистой воды, вернее, нечистого молока, только более изощренное, чем у теперешних кудесников. Ты вышла из этой купели, из этой ванны, из этого якобы «котла омоложения» в полной уверенности, что стала молодой, да не просто молодой – девочкой! И вела себя как… как ребенок. Это было ужасно! Нам пришлось поместить тебя в больницу. Саша очень переживал и плакал, ты ведь знаешь, как он к тебе привязан. И какой он тонкий и ранимый мальчик. Он часто навещал тебя. Очень часто. Я тоже, конечно, приходила. Даже Самолетов явился как-то раз. И даже папа приходил, хотя я очень боялась этого посещения. Но Николай Иванович сказал, что, может быть, как раз это встряхнет тебя – и повлияет на твое возвращение в себя. Ничего подобного! Ты и с ним вела себя как несмышленыш. Твой разум спал. А сон разума порождает чудовищ. Все, о чем ты рассказываешь, все, о ком ты говоришь, – только плод твоего подсознания, чудовища вырвались наружу, когда твой разум спал, так сказал врач. Я говорю тебе все это в надежде окончательно пробудить тебя, чтобы ты поняла, что жила все это время в бреду. Вернись к нам, мама, вернись в действительность!
Елена посмотрела на часы Петровича, которые по-прежнему были на ее руке, и со вздохом спросила:
– Чьи это часы?
Дочь взглянула, пожала плечами, потом ответила:
– Не знаю, мама. Наверное, кого-то из больницы. Надо бы вернуть.
– Надо, – сказала Елена. – Пожалуй, я спать пойду. – На пороге она обернулась и спросила: – А операция?
– Операция… была несложная, тебя просто перевели в онкологический диспансер по соседству с психушкой, сделали операцию и через какое-то время вернули обратно. К счастью, опухоль оказалась доброкачественной…
Но тебе кололи морфий, у тебя были боли… может, и это как-то повлияло, я не знаю. Хотя операция, как сказал Николай Иванович, даже способствовала тому, что ты пришла наконец в себя.
– Несложная операция, – эхом повторила Елена. – Опухоль доброкачественная… Но жуткие боли, да.
– А теперь ты дома.
– А теперь я дома, – согласилась Елена.
Наутро приехал Саша. Елена пытливо рассматривала его – это был тот, повзрослевший, Александр, который целых два года жил другой жизнью: мускулы бугрились на его руках, он был загорелым, широкоплечим, стройным, на вид дашь все восемнадцать, а уж никак не шестнадцать. Да разве бы он изменился так за несколько месяцев, пока она жила, по словам дочери, в бреду! Алевтина, пытаясь объяснить поразительную перемену, произошедшую с Сашей, твердила о каких-то тренажерных залах, которые Александр якобы все лето посещал, о культуризме, которым он, пока бабушка болела, увлекся. Да, они всему найдут объяснение! Елена не могла дождаться, когда они с Сашей останутся одни. Уходя, Алевтина бросила на Александра долгий взгляд, смысл которого тотчас стал ясен Елене. И внука вовлекли в этот позор… да не может же быть!
Они вдвоем сидели на кухне, Елена наварила борща, напекла блинчиков с мясом и кормила внука. Он ел, не поднимая от тарелки глаз. Правая рука его была изуродована ожогом, Елена сразу, как только он вошел, увидела этот адамантовый ожог. Но не подала виду.
– Не болит? – спросила теперь, кивая на руку.
Александр бросил на нее вопросительный взгляд, Елена указала ложкой на ладонь.
– Не-ет, с чего бы, – отвечал Саша.
Когда он наелся и, потянувшись, сказал: «В школу неохота-а!» – Елена, выдержав паузу и подготовившись, произнесла почему-то шепотом:
– Кентавра-то помнишь, Мирона Иксионида, как на мосту-то его… гранатой?
Глаза Саши стали размером с плошку. Он медленно покачал головой.
Елена с горечью сказала уже полным голосом:
