– Да ладно тебе, Петрович, не стоит, не трать пулю. Елена подхватилась с места, бдительный участковый бросился от двери к ней, будто думал, что она вслед за подельником-вороном вылетит в окошко, но ему помешал перегородивший комнату стол, и она успела повиснуть на левой руке Петровича, который уже нажимал спусковой крючок, только тут участковый сгреб ее. Выстрел был испорчен, Петрович, славящийся своей меткостью, промазал: пуля пошла сикось-накось и, угодив в каменную стену богатырской хатки, срикошетила от нее и попала в ствол «доктора Фиша», а махавший черными крыльями ворон благополучно скрылся за пропастью, в лесу.
Пачморга, смеясь уже только одними глазами, не выдержал и все ж таки высказался:
– Ну все, Петрович, теперь твое место у параши!
Петрович злобно глядел на Елену, как будто она сговорилась с птицей. Елена спокойно выдержала его взгляд, теперь она знала, что делать. Унутха, унучка, унутха – унучка… Только бы сестра не подвела. «А ведьма эта сказала, что она внучка ее, бесстыжие твои глаза», – мелькнули еще слова тети Оли Учадзе. Конечно, родной внучкой она быть не могла, а вот двоюродной… Главное, не дать им прийти в себя.
– Бабушка, да бабушка же! – метнулась она мимо дочери к сестре. – Ну чего они хотят от меня? Ну, скажи же ты им наконец, что я твоя внучка! – Она посмотрела в глаза сестры самым говорящим взглядом, на какой только была способна.
Участковый преградил дорогу к двери, которая совсем ей была ни к чему, она уже кинулась назад – к Пачморге – и, чтобы успеть досказать «легенду», пока им не пришло в голову вывести Клаву на улицу, зачастила:
– Я, гражданин начальник, Лена Лебедева, из Лиепая, приехала к бабушке Клаве, маминой маме, нас в Латвии из квартиры гонят, родители остались там – бороться за свои права, а меня сюда отправили. В поезде у меня все вещи украли, и документы… проводница мне это платье дала. Приезжаю – а бабушки Клавы нет дома, я тогда пошла по другому адресу: к бабушке Лене…
– Погоди-погоди, – остановил ее посерьезневший Пачморга и повернулся к Клаве: – Ну-ка, бабушка, говори: так это что – внучка твоя?!
– Да брешет она, видать же! – встрял разъяренный Петрович. – Зенки-то прожженные не спрячешь!
Но Пачморга остановил его движением руки. Взоры всех обратились к Клаве, сжавшейся на лавке у двери. Алевтина крикнула ей:
– Тетя Клава, это что – правда?
Елена, замерев, ждала. На самом деле Клавину внучку звали не Леной, а Лерой, но Алевтина, не обращавшая внимания на жизнь родственников, скорее всего, этого не помнила. А вдруг… Нет, до того ли Алевтине в ее суматошной жизни… А возраст был как раз подходящий, да и внешность, пожалуй, тоже, насколько можно судить по фотографиям, которые изредка поступали из соседнего государства.
Клава поднялась со своего места и, посмотрев на Елену взглядом, в котором читалось: смотри, я тебе доверилась, не подведи, – кивнула:
– Да, правда. Внучка это моя. Дочь Евгении. Из Лиепая.
– А что же вы молчали?! – воскликнули Алевтина и Пачморга одновременно. Петрович стукнул кулаком по столу:
– Обе брешут! Туфту гонят! Лиепая-Прилипая! Сговорились! А ну долой всех, а старуху допросить!
– Подождите, – остановила его Алевтина и обратилась к Пачморге:
– Николай Иванович, пускай при нас все рассказывают. Тетя Клава не станет обманывать. Тетя Клава, а что ж вы сказали, что впервые видите ее?
– Впервые и вижу, неужто ты, Алевтина, не знаешь, что они ко мне не ездят. Да и я к ним не ездок. С зятем мы в ссоре, – объяснила она Пачморге. – Давно уж, лет десять. Да и… не особо туда наездишься. А тут вишь как, приспичило – и прислали внучку. Не выгонишь же: родная кровь. Могли бы и предупредить, у меня-то свои обстоятельства, своя жизнь, младшая дочь на мне, больная, почитай, да муж… сожитель то есть… был…
– Как так – был? – поинтересовалась для приличия Алевтина.
– Ушел, Аля, от меня Геннадий, позавчера ушел, все мои мысли только об этом, а тут такая Варфоломеевская ночь! Ум за разум зайдет, не то что…
«Молодец, Клава! – подумала Елена. – Ишь ведь, и уход Геннадия приплела… Тут все приплетешь – и Варфоломеевскую ночь в том числе!»
