Дом полностью

В квартире Г8 Вера закрывает уши. Но голос, который она слышит, доносится не извне. Ты должна быть готова, приказывает он. Не слишком рано, но и не слишком поздно. Скоро.

Ну все, хватит, громко говорит Рита и снова кладет пульт дистанционного управления на журнальный столик. Она уверена, что те, кто ее разыгрывает, прячутся за углом в коридоре А, но она не собирается их искать. У них наверняка есть еще один пульт, думает она. Здесь же везде одинаковые телевизоры. Вот как они это делают. Она вытаскивает шнур из розетки. Пусть теперь попробуют. Рита возвращается в коридор Г, высоко подняв голову. Каждой клеточкой тела чувствует, что за ней наблюдают. Наверняка это Адриан или кто-нибудь еще из сопляков. Она возвращается к квартире Г6. В последний раз прислушивается к звукам в конце коридора, а затем нажимает на дверную ручку. Открыв дверь, она сразу слышит слабый лязг изнутри квартиры. Но когда она заходит в комнату, Моника крепко спит. Бортик кровати слегка подрагивает. В пазу звенит развинченный болт. Рита кладет руку на холодный металл бортика, и вибрации сразу прекращаются. Моника открывает глаза. Они совершенно белые, как сваренные вкрутую яйца, которые воткнули в череп. Рита вскрикивает. Это всего лишь оптический обман, ты же понимаешь? – мягко говорит Моника. Она моргает, и глаза снова становятся обычными. Чего только себе не вообразишь. Ты становишься такой же, как мы. Я чувствую это по запаху. Твой мозг совсем прогнил.

В комнате отдыха опять работает телевизор. Воздух насыщен электричеством.

В комнате для персонала снова и снова звенит микроволновка.

Тебе дорога сюда, к нам, говорит Моника, смеясь, и от ее хриплого кудахтанья в животе у Риты все переворачивается. Сукди будет менять тебе подгузники. И все твои коллеги будут знать, что тебя никто не любит, потому что никто не будет тебя навещать. У тебя будут только я, Петрус, Виборг и остальные, а потом ты умрешь.

– Ты отдаешь себе отчет, что мы вообще это обсуждаем? – спрашивает Юэль.

Нина мотает головой. Кажется, она уже немного пьяна. Наверное, не привыкла пить. Самому ему, наоборот, не удается опьянеть, как бы того ни хотелось.

– Это как бы… Моника, – говорит Нина. – Она же никогда дурного слова ни о ком не говорила. А теперь…

Она сбивается.

– Может, именно поэтому… – Юэль наполняет стакан. – Может, она столько всего носила в себе все эти годы, что теперь это выходит наружу.

– Деменция не так работает.

– Но это же не деменция. Или не только она. Разве нет?

Нина пожимает плечами. Пытается казаться равнодушной, но безуспешно.

Юэль смотрит прямо на нее. Не хочет видеть гостиную у нее за спиной. Дверь в мамину спальню приоткрыта.

Ему показалось, что раньше этим вечером он слышал звуки, идущие оттуда.

– Мне жаль, что тебя в это втянули, – говорит он. – То есть я, может, и заслуживаю, чтобы мама набрасывалась на меня… Но ты ведь не имеешь к этому отношения.

Юэль растерян – в глазах Нины сверкает злоба.

– Ты действительно не понимаешь? Когда ты уехал, я просто исчезла. Бросила ее после всего, что она для меня сделала.

Он молча смотрит на нее.

– Моника была мне как мать, – продолжает Нина. – Мне есть за что ее благодарить. Но я никогда этого не делала. И теперь она мстит.

Сквозь взрослую Нину Юэль видит Нину-подростка. Словно два слоя лежат один на другом.

– Ты чувствовала себя настолько виноватой? – спрашивает он.

– Да. Конечно.

– Прости. Я не знал.

– Да, не знал. Ты не понимал тогда и никогда не поймешь. Ты всегда воспринимал свою мать как должное.

– Нина…

– Если бы в Стокгольме не сложилось, ты всегда мог вернуться домой… к Монике… А мне было некуда возвращаться.

В голосе Нины больше не слышится злобы. Скорее, задумчивость. Будто она осознает все это в тот момент, когда произносит эти слова.

Но теперь Юэль злится:

– Я не мог вернуться. Если ты не заметила, то знай: ничего у меня не сложилось, и я здесь почти не появлялся, потому что не хотел, чтобы во мне видели гребаного лузера…

– Но я была лузером. По-настоящему. Ты никогда не понимал, что этим-то мы и отличались. – Нина снова сбивается, беспомощно смотрит на Юэля. – Я понимаю, что здесь тебе было очень тяжело, люди тут жутко недалекие, но вместе с тем я чувствую… С тобой вечно сюсюкались, совали тебе в руку ведерко и лопатку… и все такое. У тебя здесь все было надежно, даже если ты этого не хотел. Тебе никогда не пришлось бы оказаться на улице, ты мог вернуться домой. А у меня такой роскоши не было.