Они думают, человека можно прикрепить к дому, как кнопку к доске. Чтобы он остался навеки неподвижен и при этом еще сам что-нибудь поддерживал. Они многое успели. Укротили ветер. В смысле купили бельевые прищепки и смену постельного белья. Думают, мне не терпится все это опробовать — перестирать и вывесить на всеобщее обозрение во двор. Но я не спешу, хотя и отдаю должное набору желтых пластмассовых прищепок из городского хозмага. Они симпатичные и так прочно цепляются за наши вещи, что никакой ураган не сорвет. И вот уже раздуваются на ветру простыни, соединившие белой стеной крыльцо с туалетом. Словно паруса. Но меня не проведешь. Я опережаю Сашу, пронося телефонную трубку мимо его уха, и звонко кричу: «Я слушаю!»
— Ты занята? — голос у Гарри, как всегда, ровный, скупой на эмоции.
— Нет. Стирать закончила.
— Тогда выходи. Я возле твоего дома.
Кидаю трубку, не попадая на рычаг, и выбегаю на улицу. Уже полчаса, как переоделась в нарядное платье и серые туфли-лодочки.
— Куда едем? — Гарри щелкнул дверцей, и я нырнула в прохладный салон.
— В город, конечно, — сомнения я обычно оставляю дома.
Мы добираемся в три раза быстрее, чем на нашем драндулете. Нас пропускают за ворота прямо в машине, и Гарри сбавляет скорость.
— Здесь есть хорошее кафе на пересечении улиц… — я освежаю в памяти белые столики и вишневый сок. — Вот сюда… Теперь направо…
— Никуда не годится! — Гарри, не тормозя, проезжает, обдавая пыльным вихрем неубранные тарелки. — Дешевая грязь. Теперь я буду выбирать.
Он останавливает машину у маленького закрытого кафе. Всего три столика. Красная скатерть, меню и салфетки. Появляется официант, который расшаркивается перед Гарри и опрометью бросается выполнять его заказ. Через минуту у меня в руках бокал вина. Темнее, чем скатерть. Звучит музыка. Сладкая и тягучая, как этот напиток. У нас дома она совсем другая — грубая и назойливая, особенно когда Веня включает на полную мощность. Я постепенно пьянею, и взгляд становится мутным. На блюдце несколько шоколадных конфет. Я их машинально пересчитываю.
— Чем ты занималась эту неделю? — Гарри, как и положено капитану, определяет курс.
— А! — машу я рукой. — Ничего интересного. Передвигали туалет на новое место. Фактически строили заново из свежих досок в два ряда. Утепленная модель.
— Но ведь это добавило тебе коэффициентов?
— Да. Четыре или пять, не помню точно. А сегодня хотели взяться за сарай. Расширить до двух метров. Но я так устала от мелких расширений, недорогих покупок, коротких и осторожных шажков вперед. Как бы чего не потерять.
— Я тебя понимаю, — кивает Гарри. — Я и сам так начинал.
— Расскажи! — алкоголь еще сильнее ударил мне в голову.
— Когда меня сюда забросили, я был совершенно беспомощным и голым. Ни одежды, ни надежды, как говорится. С высоты сегодняшнего уровня это кажется невероятным. Меня самого иногда бросает в дрожь от воспоминаний. Я шел по дороге и мечтал о большом красивом доме, а вместо него мне достался квадратный метр скудной земли посреди пустыря. От отчаяния плакать хотелось. Но вместо этого я занялся шалашом, потом устроился на работы и начал собирать кирпичи.
— Как, сразу кирпичи? А доски?
— Мне важно было выстроить именно кирпичный дом с печкой и двумя комнатами. За него много давали. Я решил закончить его в первый год.
— В первый год?! — я не успевала поражаться.
— И почти закончил. Летом следующего года мне присвоили за него пятидесятый коэффициент.
— А зимой ты тоже работал?
— Конечно. О себе не думал. Только о доме. Ел какую-то вонючую похлебку, спал на снегу.
Я представляла этого сильного, хорошо одетого молодого человека голым посреди мороза, ворочающим кирпичи. Дух захватывает.
— А дальше пошло-поехало, — не останавливается Гарри. — С домом было проще устроиться. Получил постоянную работу. Сначала одну, потом другую. Купил машину, на которой смог выбираться в город. Посадил сосны… Ну это ты уже знаешь. Ты не устала сидеть на одном месте?
— А ты? — я уже выпила вино и съела все конфеты.
Мы вышли и еще полтора часа петляли по улицам. По одним и тем же, потому что город в сущности небольшой. В третий раз обогнули алюминиевый завод и обувную фабрику, в выходные представляющие собой лишь пустые архитектурные коробки. Мои лодочки скользят по мостовой. Но уже не качает — алкоголь благополучно улетучился. Вот только ноги стерлись до крови о жесткие борта и болят, но я продолжаю идти как ни в чем не бывало. Эта боль — единственное напоминание о том, что все вокруг не сон. Гарри не сон и красное вино. Все новое в здешнем мире достается в страданиях.
Когда я вернулась домой, мужчины снимали с веревок высохшее белье.
— Понюхай, как пахнет. Ветром и солнцем. Будешь ужинать?
— Я сыта.
— Тогда посмотри на сарай. Он наполовину готов.
