После ухода Виктора Григорьевича, Войтех еще с минуту просто сидел на кровати, глядя в одному ему видимую точку. Когда он встал, достал из тумбочки одежду и начал переодеваться, его движения были плавными и неторопливыми. Руки не дрожали. В голове не было ни одной мысли, а тело не почувствовало холода, когда он скинул с себя больничную пижаму. Внешне он действительно выглядел абсолютно спокойно, как будто ничего не изменилось и его жизнь только что не разделилась на новое «до» и «после».
Четыре года назад, когда такое произошло первый раз, все было иначе. Он горячился, доказывая свою правоту. Он злился, когда ему не верили. Потом страдал от собственного бессилия и невозможности все изменить. Жалел о принятом решении и упущенных возможностях. Горел изнутри, думая о том, чего больше уже никогда не будет в его жизни. Потом — как долгожданное спасение — пришло онемение. Когда разочарование, сожаление и обида едва не разрушили его, на смену им ему удалось призвать бесчувственность. Тогда ему это казалось победой. Лишь несколько лет спустя он понял, что не справился с проблемой, а просто подавил ее, позволил ей тихонько грызть себя изнутри.
Сейчас же он ничего не чувствовал. Онемение пришло первым.
Он педантично заправил кровать, аккуратно сложил пижаму сверху. Машинально оправил на себе одежду: в палате не было зеркала, поэтому пришлось проверять наощупь, все ли в порядке.
И лишь когда Войтех шагнул к двери, собираясь выйти из палаты, он вдруг понял, что не может вдохнуть. Воздух вышел из легких как обычно, а вот обратно втянуть его не получалось, словно его ударили. Острая боль пронзила насквозь через солнечное сплетение. Войтех согнулся пополам, схватившись рукой за спинку кровати, чтобы не упасть.
Безумие и несправедливость происходящего обрушились на него как ушат холодной воды. Он вдруг очень ясно понял то, что раньше лишь смутно ощущал. Ведь ему давно стало понятно, что монеты — предвестники его смерти. Видения с ними появлялись тогда, когда его жизнь оказывалась в опасности или вообще висела на волоске. И вот теперь он наконец увидел их в реальности. Пусть и в виде рисунка на стене, но все же. Обнаружение потенциально неоперабельной опухоли головного мозга несколько часов спустя не могло быть совпадением. Разум твердил, что еще ничего не определено и точно не известно, но интуиция — та самая, которой последние несколько лет он научился доверять безоговорочно, — твердила, что это начало конца.
«Я уже почти похоронила тебя за этот час».
Голос Саши прозвучал в его голове так отчетливо, словно она оказалась рядом и снова произнесла эту фразу. Только после этого Войтеху наконец удалось судорожно вдохнуть. Звук, который сопровождал этот вдох, подозрительно походил на всхлип.
Его захватывала паника. Страх сковывал тело, не давая ни шагнуть, ни нормально дышать. Войтех пытался напомнить себе, что страх — это всего лишь эмоция и его можно контролировать, но эта мантра больше не действовала.
— Proč? Proč teď? Před dvěma lety jsem na to byl připraven. Tak proč teď[2]?
Он не знал, к кому именно обращал свой вопрос. Он не верил в богов и высшие силы, управляющие судьбами людей, но сейчас был готов поверить. Потому что такая злая ирония не могла быть случайностью. Только порождением фантазии больного психопата-садиста.
Еще два года назад он не строил планов на будущее, жил по инерции, втайне мечтая умереть. Сейчас же он снова ощутил вкус жизни, настроил кучу планов, повязал этими планами с собой женщину, которую искренне любил и которая отказалась от всего ради него. И именно теперь у него это будущее отнимали.
Впрочем, сам виноват. Все знаки и предчувствия у него были. Еще в прошлом году он говорил брату, что выбранный путь, скорее всего, приведет его к смерти. Он заранее знал это, знал все время. Просто не смог устоять перед соблазном, когда ему так настойчиво предлагали снова стать счастливым. И он стал. А судьба словно только и ждала этого момента, чтобы показать ему, где его место.
И теперь Войтех не представлял, как он выйдет из этой палаты и обо всем расскажет Саше.
Охранник — полный мужчина лет шестидесяти с бородой Санта Клауса — не смог выгнать их на улицу в декабрьскую ночь, понимая, что они все равно не пойдут в гостиницу. Поэтому они вот уже четвертый час коротали время на неудобной деревянной лавке в холле первого этажа.
