Воду для стирки грели в двух огромных котлах, похожих на казаны, литров на 100 каждый. Они были вмурованы в кирпичную печку на дровах, которую прачка сама топила. В них же прачка кипятила самое загрязненное белье. Но этой печи было недостаточно. Вот красноречивый приказ от 19 января 1976 года:
У этого приказа была предыстория. Печь-каменка существовала и ранее, но не была узаконена. Как раз накануне вечером, когда прачки уже не было, случилось возгорание дров у этой каменки, а от них матраса на двери (установленного для ее утепления) и самой двери. Потушили своими силами инструктор Третьяков и кочегар Сесюнин. Но директор А. Ф. Шестаков издал приказ:
Осталось представить микроклимат в прачечной зимой. От котлов, от стиральной машины (при заливе-сливе), от белья выделяется много влаги. При низкой температуре воздуха влага превращается в пар, и в этом тумане прачка работает. Заходят технички набрать теплой воды для мытья полов, через дверь врывается поток холодного воздуха – сквозняки! Вентиляции нет никакой! На холодных кирпичных стенах расцветают плесень и грибок.
Отдельное слово про сушилку белья. Она располагалась под крышей хоздвора, правее входа в прачечную. Зимой разгоряченная прачка выходила вешать белье на холод. Мы проникали сюда со стороны огорода: залезали по высовывавшимся из стены венцам бревен на чердак-сеновал, во фронтоне которого была дверца. Здесь между сеновалом и прачечной был примерно метровый зазор, который выводил через кучу препятствий в сушилку белья. Мы, маленькие, толком и не понимали, что это была сушилка, – для нас просто закрытая, притягивающая к себе загородка, которую непременно надо покорить.
Я точно запомнил, как однажды поздней осенью мы, несколько малышей, пробрались туда и за лабиринтом свисающих простыней обнаружили деревянные бочки с огурцами. В одной из них пробка легко поддалась. У кого рука была поменьше, просовывал ее в бочку и доставал огурцы. Такой вкуснятины я больше никогда в жизни не ел. Огурцы в бочке убывали, и мы пытались подцепить их крючком из проволоки. Но это было только один день – на второй наша лазейка была заколочена свежими досками. Никого не наказали, даже не разбирались – наверное, подумали, что ребята из старшей группы проказничали. Тогда я даже не понял, что это было воровство. А воровать плохо, друзья мои!
Тетя Тася работала все годы моего пребывания в детдоме, а я ее, к своему стыду, почти не помню. Казалась какой-то сосредоточенной, неулыбчивой, малоразговорчивой, но не злой. При случае за острым словом в карман не лезла, зарвавшихся ребятишек на место ставила. Мне кажется, изначально она была физически сильной и с хорошим здоровьем, которого требовала работа, но которые она на ней и растеряла. С работой своей справлялась на отлично. Римма Александровна рассказывала, что был период, когда стирали белье в городской прачечной, – это было совсем не то.
Надо признать, что среди обслуживающего персонала нередки были случаи злоупотребления алкоголем, и это в чем-то можно понять. Специально спросил об этом у Риммы Александровны, на что получил ответ: «Нет! Этого греха за Тасей не было! Не употребляла!»
За свой тяжелейший многолетний труд Таисья Николаевна получала стандартные поощрения тех лет – благодарности в приказах к большим праздникам. На денежные вознаграждения для сотрудников директор был скуповат.
Мы сокрушались, что ничего о Таисье Николаевне не знаем. Жила она одна. Сохранилась всего одна фотография, где она стоит с группой сотрудников. Как бы и не было человека!
