Потолок больше не падал. Уже второй день Алина смело поднимала глаза наверх, чтоб лишний раз удостовериться – не падает! Да в этой уютной палате московской кардиологической клиники потолок был другой – не серый и тяжелый, как в больнице ее родного города, а весь покрытый красивой белой плиточкой с шахматным рисунком. И все было другое. И сердце у нее теперь другое. Нет, оно осталось тем же самым, конечно, только как теперь с ним договариваться, она еще не знала. Лёня вот говорит, что никак не надо, теперь она может жить себе спокойно, никаких договоров с ним не заключая. И не бояться ничего. И даже не бояться умереть. Странно как, не привыкла, она так и не умеет вовсе.
Вспомнилось вдруг некстати одно произошедшее с ней событие – как она сюда на самолете добиралась. Впервые в жизни летела. Все было таким нереальным, незнакомым. Даже люди в аэропорту были какими-то нереальными – марсианами будто. Казалось, что вот-вот должен кто-то прийти и прогнать ее из этого мира красивых, здоровых, настоящих, привычных к этой богатой суете людей. И одеты все кругом модно, и женщины такие – прямо глаз не оторвать. Да еще и к Лёне одна из таких женщин вдруг бросилась в объятия, закричала над ухом весело и громко:
– Лёнька? Шумский? Господи, да ты ли это? Вот так встреча! Куда летишь?
– Привет, Светланка! – тоже распахнул объятия Лёня. – Я в Москву. – И, указав на спутницу глазами, пояснил: – Алину вот на операцию повез.
Красивая высокая Светланка уставилась на девушку с высоты своего модельного роста и даже яркий помадный рот раскрыла от удивления. Видно, совсем уж странновато Алина смотрелась рядом с Лёней. А только удивление это ее совсем тогда не тронуло. Удивляйся, сколько хочется: ну да, маленькая она и страшненькая, и одета кое-как, и на больную серенькую мышку похожа. Что ж с того? Улыбнулась тогда вежливо-равнодушно этой Светланке и отвернула голову в сторону. Еще попыталась, правда, руку Лёнину со своей талии убрать, да он не дался. Побоялся, видно, что она рухнет на серые плиты пола без его поддержки.
– Ой, Лёнька, а мы с Игорем в Питер летим! Нас туда в филармонический оркестр взяли! Представляешь? Мы с ним конкурс прошли!
– Что ж, я за вас рад, ребята, – расплылся в улыбке Лёня. – Очень рад.
– А ты сейчас где? Небось в Москве тусуешься, да? Ты же в нашем выпуске лучшим был! Все преподаватели тебе блестящее будущее прочили.
– Я? Нет, не в Москве.
– А где?
Алина почувствовала, как дрогнула Лёнина рука на ее талии, как прошло по нему нехорошее смятение и тут же ушло, растворилось в пространстве большого зала. Взглянув на нее коротко сбоку, он проговорил нарочито залихватски:
– Да я вообще с музыкой завязал! Представляешь? И нисколько не жалею! Да и некогда мне. У нас с Алинкой двое близнецов растут, их же кормить-поить надо, в люди выводить! А это занятие, знаешь, потруднее да покруче, чем клавиши на концертах перебирать.
– Да-а-а? – снова открыла свой яркий красно-помадный рот Светланка и удивленно уставилась на Алину. Да так, что ей самой захотелось посмотреть со стороны, чего такого странного она в ней увидела. Ну, не подходит Алина ему, это понятно. Ну, полную дисгармонию составляет рядом с этим высоким писаным красавцем, тоже понятно. А только ей сейчас все это до лампочки. Потому что отпусти этот писаный красавец от ее талии руку, она действительно упадет лицом прямо на грязные плиты аэропортовского зала и не долетит уже ни до какой московской кардиологической клиники.
Это потом, с появлением в ней нового, отремонтированного врачами сердца, ей тот Светланкин взгляд вспомнился. Сердце стучало теперь само по себе и хорошо исполняло все свои обязанности, и прав Лёня – ни о чем таком с ним можно было не договариваться. И не направлять на эти договоренности все мысли и чувства. И они обрушились на Алину всем скопищем, странно кружа в голове мешаниной и выныривая короткими яркими вспышками прошлых событий. Вот как этот удивленный Светланкин взгляд, например. Или вот еще Лёнина нежная жалость. Раньше она ее с такой радостью и благодарностью принимала, а теперь будто неприятно. И не в том дело, что неприятно, а как будто неудобство при этом обидное ощущается. Или возмущение. Странное это чувство. Никогда она раньше такого не думала – что от проявления Лёниной жалости возмущаться станет. Она даже сказала ему об этом тихонько, попросила, вернее:
– Лёнь, ты не жалей меня больше, пожалуйста.
– Ладно, Алиночка, не буду тебя больше жалеть, – удивленно улыбаясь, так же тихо ответил он ей. – Да и жалеть тебя теперь, знаешь ли, не за что! Ты у нас будешь совсем здоровой девушкой и сама кого хочешь пожалеешь.
– А ты почему ко мне жить переехал? Только из жалости? Потому что помочь захотел?
– Вот на эти вопросы я отвечать вовсе не буду.
– Ну почему?
– А потому. Переехал и переехал. И не выгонишь теперь. Поняла?
– Но ведь мы же с тобой никогда не будем жить так, как другие. Чтоб все вместе…
– Что ты имеешь в виду, Алиночка?
