Металлические приборы в беспокойных руках невольно скрипнули по тарелке. С шумным выдохом, Эйден покосился в сторону, разглядывая извивающиеся древесные полосы барной стойки.
– Передышка, – он ответил вполголоса, нахмурившись так, что вены на лбу взбухли, а на веки опустилась мрачная тень. – Но я надолго не задержусь. Мне здесь не место.
***
К закрытию зал опустел, музыка стихла, работники скрылись из виду. Уставшая, с сонным взглядом Андреа, погасив свет, сделала последние усилие – закрыла кафе на ключ, и побрела с Эйденом домой по прохладной тропе. На усеянное космическими кристаллами небо снизошла луна в полном сиянии и осветила молчаливое море, верхушки маленьких домов и силуэты бродящих в поздний час туристов и подростков.
– И так каждый день? – идя медленным шагом, поинтересовался Эйден.
– Нет. – Андреа скрестила руки, пряча ладони в шерстяные складки кофты. – Периодически. Иногда же я вообще не засиживаюсь, только проверяю утром и вечером, как дела у ребят.
– И тебя… всё устраивает? – Эйден не смотрел на её лицо, скрытое в ночной темноте, а пересчитывал камешки, попадающие под сандалии.
– Вполне. – Тон смягчился, словно сказано было с улыбкой. – Не мечта, конечно, но мне нравится. Люди, еда, музыка, а под боком море… я люблю это.
Хотелось расспросить, почему одно и то же место, один и тот же распорядок дня не поглощает обыденностью, не угнетает тоской и чувством, что жизнь замкнулась. Непонимание росло, а с ним и смутная тревога – пока бесцветным сгустком и почти неосязаемо. Не то агрессия, не то печаль… «За себя? За сестру?» – проносились в голове вопросы.
Минуя расстояние, Эйден и Андреа, наконец, шагнули на родную землю. Крона яблони бодро колыхалась, между листьями насвистывал ветер. Дом встретил покоем.
– Я в душ и спать, – отозвалась Андреа, шаркая по лестнице.
Эйден бросил ей в ответ пожелание на ночь и, отыскав зубную щётку и пасту в закромах чемодана, задержался у раковины на кухне. Хлопок по переключателю зажёг старый светильник – в детстве его единственным назначением было освещение шкафа, откуда тащили свежие яблоки, пока родители дремали. Через пару дней под лампой прикрепили рамку с фотографией, сделанную тоже тайком, но уже отцом. На ней – спящие мальчик и девочка, держащие в маленьких ручках наливные сокровища, надкусанные и с желтеющей мякотью. Эйдена проняла ностальгия. Тогда ему и сестре наказали следить за зубами, а потом это стало не важно – пропали наставления вместе с покладистым характером, и в той же неизвестности затерялись детские шалости и мечты.
Мечты… между пальцами стекали капли, падая на металл так же скоротечно, как исчезали цели и стремления. Для кого-то взросление – новый этап к свершению задумок, а для кого-то – внезапный груз ответственности. Эйден отказался от обоих вариантов: веселье для него никогда не заканчивалось.
Он приободрился, озарившись идеей, второпях закончил умываться и через минуту оказался у компьютера – перед тем, как заняться поисками, он смахнул брошенной утром футболкой пыль с монитора и повозился с Интернетом и прочими мелочами после долгого застоя.
Одна из социальных сетей приоткрыла подробности чужой личной жизни. Найти Кейси Уэлтиса, на удивление, оказалось плёвым делом – даже по одной фотографии со спины. Почти пустой профиль, горстка друзей, среди которых значился Кевин Сарзи, и упоминание «Ту-К’ей» как основной род деятельности. «Скромновато, но оно и понятно» – подумал Эйден, сохраняя ссылку в закладках. Он, может, и поймал себя на мысли, что поведение выдаёт в нём начинающего сталкера… или ту девочку, любующуюся кумиром… но, главным образом, его захватила страсть – к голосу, прежде всего… «Да и выглядит он хорошо». Завидная честность к себе Эйдена не подводила, но смущала, если была замечена. Он снова вспомнил неловкую фразу после выступления дуэта.
«Дурак я» – выключив одним нажатием компьютер, Эйден прыгнул в домашнюю одежду и повалился на кровать. Поясница заныла в месте стянутого шрама. Уязвимую спину усыпали пинками, пока мышцы не перестали содрогаться… Эйден залез под футболку и слегка ощупал бугристую линию, прикидывая, насколько страшно выглядит шов. Кожа отозвалась покалыванием, но, по сравнению с пережитым вечером в Канерберге, эта реакция ничего не значила.
