В кратких, будоражащих снах Тане стал сниться Сталинград – город, где она никогда не была. Вдоль улиц лежали каменные обломки, запорошенные кровавым снегом, и стояли солдаты: светлые, с лицами усталых Ангелов, и темные, в рогатых шлемах древних ариев. Ее Юра был среди Ангелов. Она видела его четко, как в день последней встречи, только сейчас он был в шинели и с автоматом.
«Муж мой, любимый мой, пусть обойдет тебя смерть и рана не приблизится телеси твоему. На руки возьмут тебя, да не когда о камень приткнешь ногу твою, на аспида или василиска наступивши…» Если тревога становилась невыносимой, Таня брала в руки ключ от ленинградской квартиры и окуналась в белую ночь, когда она впервые повернула ключ в замке и увидела спящего Юру. Этот глоток памяти помогал не задохнуться в военных буднях.
А потом, в феврале сорок третьего, как взрыв, в скрипах радиоволн раздался торжествующий голос английского комментатора: «Армия Паулюса под Сталинградом уничтожена, советские войска перешли в наступление».
От счастья у Тани тряслись ноги, которые несли ее по улицам Парижа от бутика до дома. Едва накинув пальто, она бежала вперед, с трудом сдерживая в груди выплескивающуюся радость, и только на пороге поняла, что забыла поменять босоножки на туфли.
Сталинград оказался переломом в войне, и с того дня она стала жить, как выздоравливающий больной, в которого по капле вливаются новые силы.
И вот, наконец, настал день, когда в дверь квартиры забарабанили чьи-то кулаки, и голос мадам Форнье истошно прокричал:
– Мадам Горн, откройте, у меня важные новости!
Варя, только что намазавшая булку маргарином, уронила бутерброд на пол. Полуодетая Таня выскочила из ванной:
– Что случилось?
– Мадам Горн! Мадам Горн! – захлебывалась в крике домовладелица, пока Фелицата Андреевна спешила к двери.
С растрепанной прической, запыхавшаяся, мадам Форнье выглядела почти безумной. Не переступая порог, она выпалила на одном дыхании:
– Они высадились! Вы понимаете, союзники высадились на побережье! Конец войне, конец оккупации!
Не обращая внимания, что одета только в ночную сорочку, Таня побежала на лестницу за мадам:
– Что? Где вы это узнали?
– В очереди за мясом!
Ладони мадам Форнье уже били в дверь соседней квартиры, где жила тихая чета пенсионеров Мишо.
– В очереди могут ошибаться!
– Как бы ни так! – рука мадам Форнье описала круг, приземлившись на талии. – Я же не дурочка! Я сразу побежала к знакомой кухарке, которая работает у коллаборационистов. Вы должны ее помнить, как-то раз Марин помогала мне выпекать булочки для благотворительного базара. Она сказала, что рано утром хозяину позвонили из канцелярии и они с женой кинулись паковать вещи. Каково!
Выкрикнув последнюю реплику, мадам Форнье с новыми силами напала на дверь семьи Мишо, сигналя в звонок короткими звучными трелями:
– Месье Мишо, мадам Мишо, откройте, чрезвычайное сообщение!
Таня оперлась двумя руками о перила, посмотрев вниз, в головокружительную глубину крутых лестничных пролетов. Светлый квадрат пола дробился в глазах на мозаичные брызги. Значит, американские и английские войска ступили на землю Франции. Долго же они ждали, отсиживаясь в безопасном месте, пока Красная Армия не переломит ход войны. Поток мыслей захлестывал и не давал дышать, но над всем ее существом безраздельно властвовали лишь два чувства – любовь и надежда, и оба они были неразрывно связаны с Родиной, которая сейчас напрягала последние силы.
После известия о высадке сил антигитлеровской коалиции в Нормандии о работе и речи не шло, поэтому бутик Таня решила не открывать, а вместо этого побежала к Люде слушать радио. Сидеть дома или в магазине представлялось совершенно невозможным.
Сногсшибательная новость о высадке десанта пошла гулять по Парижу после полудня. Город гудел растревоженным ульем, рассыпая на лицах парижан то радость, то озабоченность, то откровенный страх. Тане казалось, что все жители вступили в один общий заговор, прорывающийся в понимающих взглядах и выразительно поднятых бровях.
– Вы слышали, мадам Таня? Нас можно поздравить! – махнул ей рукой старик из сувенирной лавки.
Июньское солнце обливало витрину его крохотного закутка, отражая синее небо с белыми облаками.
Он не объяснил, в чем суть дела, но Таня понимающе кивнула головой:
– Конечно, месье Сириль!
В руках старик держал стопку открыток с видами Парижа и нервно тасовал их, наподобие колоды карт. Морщины на его лице складывались в счастливую улыбку:
– Я думаю, что мои сувениры скоро понадобятся им, – он ткнул пальцем вверх, явно имея в виду парашютистов. – Да, да, да, и не говорите, что это не так!
Таня слегка обняла его за плечи, и он по-детски потерся подбородком о ее щеку, оставляя на коже влажный след от слез радости.
Люди болтали, что союзники высадились в двухстах пятидесяти километрах от Парижа – пять часов езды на авто. Четыре года назад немцам понадобилось всего несколько дней, чтобы добраться из приграничного Шалон-сюр-Марн почти до Лиона. А это примерно такое же расстояние.
