Он взял меня прямо в карете, без поцелуев и ласк. И пока я, ошеломленная больше произошедшей переменой, чем болью первой близости, пыталась понять, что случилось, Ингваз снова прижал меня к лавке, рванул платье с плеча и пометил, как метят драконы своих жен. Знак подчинения и принадлежности — брачная метка — обожгла не только тело. Душу. Он прикусил воспаленную от ожога кожу, стер слезы с моего лица, шептал о прощении, принялся целовать, умело разжигая во мне чувственные желания, и к моменту, когда карета остановилась у его особняка, я уже забыла и боль, и обиду. И сама внушила себе, что страшный незнакомец, глянувший из глаз моего обожаемого, прекрасного мужа, мне только показался. Ровно до следующего раза.
Я стала отменной лгуньей. Я врала, что неуклюжа, что падаю, опрокидываю на себя горячее, не справляюсь с лошадью, хватаюсь за ножи, что мне нездоровится, болит голова, простудилась. Я стала покупать много пудры и научилась идеально накладывать тон на лицо. Я стала любить браслеты. Широкие. Шарфы. И строгие платья по готьерской моде, ведь замужним дамам ни к чему щеголять голыми плечами. Я стала реже сопровождать мужа на приемах. Мое общение с внешним миром сузилось до двух ежегодных визитов к родителям, где я продолжала врать, что я счастлива. Искуснее всего я врала себе.
Не знаю, откуда ЭТО во мне взялось. К тому моменту родителей уже не было и не у кого было спросить.
Я ждала прихода ночи. Как всегда.
Шел дождь. Ливень. В ударах капель и журчании бегущей по стоку воды мне слышалось предостережение, будто вода вдруг обрела голос и заговорила со мной. Я сходила с ума? Возможно. Возможно так будет лучше. Не осознавать.
Я прижалась лицом к стеклу и не почувствовала холода — мои руки были не теплее. Ими и щекой чувствовала, как тонкая прозрачная преграда между мной и дождем дрожала и тряслась. Как дрожала и тряслась я, услышав тяжелые шаги сначала вверх по лестнице, затем — по коридору. Мне некуда было бежать. Эта комната — моя клетка. Кукольный домик, откуда куклу время от времени брали поиграть. Здесь много красивых вещей и зеркал, поэтому я сидела в темноте. Чтобы не видеть себя.
Шаги, шорох ладони, ложащейся на дерево двери, оглушительный в упавшей ватой на комнату тишине. Плечи зябнут и немота душит, давит, выдавливает из глаз непрошенную соль пополам со страхом…
Дверь открылась бесшумно.
— Где ты, душа моя, — так мягко и ласково, как только чудовища могут, — снова прячешься во тьме? Я же все равно найду тебя. Моя маленькая Эли, моя нежная…
Шорох, шелест, скрип… Шаг.
Один, второй…
Ближе…
Собраться в комок, обнять руками ноги под коленками и намертво сцепить пальцы, подтянуть колени к груди, спрятать в них лицо. Это поможет. Ненадолго. Немного отсрочит неизбежное.
…боль. Хотя бы… Спине и плечам не так больно, как груди и лицу, а сердце я прячу прижатыми к себе коленками.
…страх. Он всегда со мной. Даже когда я одна в своем кукольном домике.
…память. Я уже не знаю, какой была, помню только ту, что вижу в зеркале, когда случайно натыкаюсь на свое отражение, а моей комнате много зеркал.
И свечей. Они вспыхнули, когда он вошел в комнату. Капли на лице и плечах, как драгоценные камни — в каждой по свече. Улыбался, и глаза лучились светом. Очень красиво. Все чудовища очень красивы и говорят ласково.
— Вот ты где, моя ягодка, моя нежная Эли, моя единственная…
Там, где он оставил свое клеймо, плечо горело огнем. Я — для него. Чего бы он не пожелал.
Удар опрокинул навзничь на постель. Вот руки прижали шею, язык подбирает алое с подбородка. Укус. Я вздрогнула, а он улыбался.
Удар. В ушах шумит, острый камень перстня оставил новую линию. На груди таких полно, но ему нравятся те, что ярче. Ему вообще нравится яркое. Красное, пурпурное… У меня много такого. И платьев такого цвета. Он любит меня одевать в новое, после того, как заканчивает. Уносит в ванную, купает, вытирает осторожно, стараясь не тревожить новый рисунок, одевает в новое платье и уходит.
Удар. Я не вижу. Это хорошо. Мой стон как сигнал.
Треск рвущейся ткани. Тяжесть тела на мне. Во мне. Боль. Руки на шее. Большие. Ему хватило бы и одной.
В ушах шумит, никак не вдохнуть, не выдохнуть, внутри меня полно тяжелой густой воды, и в руках моих, маленьких, ее не удержать…
Стекло взорвалось острой крошкой. Вода хлынула внутрь, жгутом оплела замершего дракона, сдергивая его с меня, и в миг заполнила половину комнаты, будто кто-то сунул мой кукольный домик под водопад.
Я рассмеялась, ведь это я сделала так, что огонь гаснет в прекрасных темных глазах, что красивый рот тщетно пытается вдохнуть, что большие, увитые огненными плетями руки, что любят рисовать красками по моей коже, не в силах преодолеть оковы другой стихии, подвластной моим маленьким рукам.
Это так просто — отпустить, ослабить поводок, на конце которого — чудовище. Первый раз…
— Первый раз всегда больно, сердечко мое, — так он говорил, теперь это говорю я.
Любить… Умирать…
— Сила и магия принадлежит таким как я, — так он говорил, теперь это говорю я.
Жить… Убивать…