Не удержался и потянул из-под камзола прижатую воротником прядь. Элира перестала дышать. Всего на миг, но… Так может фантазия все-таки не фантазия?
— Вам все еще холодно? — спросил Алард. — Вы дрожите.
— Вам показалось, — ответила она и сбросила камзол.
Идиот.
— Почему вы не сказали о волнах, вы ведь знали? — спросила девушка, когда возвращались к таверне, где он оставил лошадь.
— Я пытался, но вы не стали меня слушать.
— Можно было обойтись без долгих предисловий, — упрекнула она.
— Хорошо. Я запомню, — прозвучало как угроза и Эдсель попытался сгладить впечатление улыбкой, видимо, не удалось. — Надо думать, вы не захотите сесть верхом, — продолжил он под напряженным взглядом мисс Дашери.
— Верно, — с несказанным облегчением проговорила она.
Дважды идиот. Да и она не лучше, ноги стерла, но молчит, из-за лошади не видно, но кажется, в стремя вцепилась, чтоб совсем не отстать. Алард не выдержал:
— Вы нарочно испытываете мое терпение? Упрямитесь, ведете себя…
— Как?
Голос, как ветер в кронах. Высоко и почти не слышно. И Алард замолчал, взял ее руку в свою, распрямил пальцы, так похожие на плотно сомкнутый бутон, и слушал, как сбивается от его прикосновений ее дыхание.
Ближе…
Запах полыни, ветер, два удара…
Закрыла глаза… Как когда демонов Раман касался ее.
— Что хотел от вас Лансерт? О чем вы говорили с ним, когда были в Статчене с Лексией? — От ревности внутри все кипело, и бороться с ее ядом было невыносимо сложно, как и оторваться, выпустить из капкана руку Элиры.
Ее лицо так близко, что когда она говорит, губы почти касаются его собственных. Два глухих толчка. Тишина. Тишина. Тишина. Там, у него в груди, тишина и далекий рокот.
А потом ударил ветер, будто плетью, плеснул по лицу каштановыми прядями.
Со стороны деревни надвигалось, Алард чуял спиной, вздыбленными нервами. Зверь рвался с привязи и кровь в венах казалась жидким текучим пламенем. Эдсель схватил Элиру в охапку и швырнул в седло.
— В дом, сейчас же.
Подстегнутая шлепком кобылка умчалась вперед по дороге. Один всадник легче двоих, а ему самому во время бури ничего не грозит… Можно и напрямик, через рощу и пустырь, изобилующий остыми камнями и скрытыми в траве промоинами. Лошади там ногу сломать в два счета, а он как-нибудь проберется, не лошадь. Можно ведь не только ногами, буря рядом, а любопытных здесь нет…
Добрался, бросился к ее комнате проверять, едва успев нахлобучить другую маску. Серебристая, что была на нем раньше, осталась на пустыре вместе с камзолом. Толкнул дверь.
— Вы в порядке? — голос и гром слились, с подоконника текло, пол в комнате щедро усеивали осколки, а еще были насыпаны солью и выложены травами два круга-оберега.
— Уходите! — подскочившая девушка отчаянно уперлась руками в его грудь и толкнула обратно в коридор, а из комнаты, из-за закрывшейся перед ним двери тихим, дрожащим, обреченным голосом прямо под сердце, сбивая ритм:
— Твоя, я твоя…
Или показалось?
А маска душила. И тело вновь казалось тесным. Буря звала, в венах гудели молнии, и уже другой голос шептал ветром оттуда, снаружи, из мятущегося мрака:
— Твоя, я твоя, а ты — мой.
Эдсель бросил взгляд на дверь, быстро прошел по коридору, пересек холл в отблесках близких молний, швырнул личину на стол для писем и нырнул в грозовую пелену, подставляя лицо, плечи, спину, запутавшееся сердце под плети воды. Почти бегом добрался до обрыва и бросился вниз, становясь наконец тем, кем был, полностью отдаваясь во власть стихии.
Сила пела в крови, буревой мрак сиял, и бьющие в грудь потоки воды казались нежными девичьими пальцами, а ярящееся море в пене кружев — брачным ложем. Среди туч проступал прекрасный женский лик: глаза — звезды во тьме, волосы — ветер, губы, что были слаще жизни… Были… А руки белее снега уже тянулись молниями навстречу, обнимали, и дрожь желания прокатывалась по телу.
В прошлый он раз опоздал. Ведь было из-за чего…
Пальцы, бабочками порхающие над конвертами…
Каштановая прядка на склоненной к столу шее…
Жемчужно-розовая шаль на плечах и танцующая в тумане над озером цапля…
Напряженная спина, отзвук его желания в сбившемся дыхании, теплая впадинка, прижатая к его колену и мокрое платье бесстыдно облепившее тело…
Голос-шелест:
— Я твоя.
Пусть не ему, кому-то другому, но живой, настоящий, рядом…
Может стоит уже прекратить насиловать душу, гоняясь за призраками среди волн и молний?
Ветер, что прежде ласкал, ударил в грудь тараном, опрокидывая. Небо и море поменялись местами, соленая и горькая вода хлынула в ноздри и пасть, гася плеснувшее пламя, оплела, придавила тяжестью полотнища крыльев, и потащила вниз, в ледяную бездну.
Эдсель рванулся, жилы и мышцы взвыли от усилия. В сторону и вверх, будто из водоворота… Воздух… И новый удар. Ярость вспыхнула огнем, белым и злым, как сеть из молний, пытавшаяся спутать крылья и снова опрокинуть в водяной хаос.
— Алар-р-рд, — грохотало громом.
— Моой, — выл ветер, — моой…
Живые не могут спорить и сражаться со стихией, но он и сам — стихия, огонь, танцующий в хаосе молний, лезвия крыльев, вспарывающие воздух, рев грома среди клубящегося мрака туч, штормовой дракон.