— Знаете, Элира, сначала я решил, что вы удивительно искусная притворщица. Я ценю хорошую игру и уважаю чужое желание сохранить инкогнито, потому поддержал, сделав вид, что мы совершенно незнакомы. Все гадал, как быстро вы себя выдадите. Но вы держались, и я понял, что вы действительно меня не помните. Совсем. У вас, конечно, случались провалы, что неудивительно, при характере ваших травм, что физической и душевной, что магической, но так качественно забыть… О, судя по вашим ошеломленным глазам, кое-что вы все же припомнили.
— Я бесплатно не работаю, — словно сквозь сон раздался голос из комнаты за чуть приоткрытой дверью, и я насторожилась. Этот голос, можно сказать неприятный, капельку брезгливый и нервный, червем вбуравливался в темный, полный тишины и полынной горечи пузырь, который я построила вокруг себя.
— Я не прошу тебя работать, прошу просто посмотреть, — настаивала Лиана. Она умела настаивать. Травницам и лекаркам это обязательно. Что при изготовлении снадобий, что при разговорах с непонятливыми, упрямыми или докучливыми пациентами. Хозяин голоса пациентом не был, но Лиана не отступала.
— Девяносто случаев моей работы из ста начинается со слов просто посмотреть, — отпирался гость, уже жалеющий, что вошел. — Поэтому даже мое посмотреть стоит денег.
— Да заплачу я тебе, вымогатель.
— Заплатит она, — буркнул “вымогатель”, голос растерял брезгливость, сделавшись просто уставшим. — Где?
— Там… Стой! — зашипела Лиана. — Камзол сними, мокрый весь.
Зашуршало.
— Еще что-нибудь снять?
Воцарилось угрюмое молчание — Лиана, потом шлепок, кажется, тем самым снятым камзолом, и смех. Смеялся гость. Так, словно сам себя хотел убедить, что ему весело.
— Кобель… И как тебя только к девицам пускают…
— А там девица? Что ж ты молчала.
— Истааре, ты пьян что ли?
— Совсем немного. И устал. — Фальшивое веселье тоже скатилось, как бисер с ладони, снова обнажая настоящий голос, а гость присел. — Чаю хоть дашь? — Пауза. — Да посмотрю я!
— Просто посмотри. Не касаясь.
— Почему вдруг?
— Сам поймешь и… сделай что-нибудь со своим лицом.
— Здрасьте-пожалуйста, чем тебе это мое лицо не нравится?
— Красивое слишком.
Какое-то время было тихо, потом гость немного раздраженно сказал:
— Так достаточно некрасивое?
— Не достаточно, но сойдет. Лучше бы вообще женщиной…
— Лин, ты в своем уме? Со своими блаженными и сама уже… ну в каком месте я женщина? Да и противно это. Ты… ты плачешь что ли?
— Истааре, помоги, она как мы…
Послышался шорох, пара шагов, потом приоткрытая дверь качнулась, чуть шелестя петлями.
— Не касаясь.
— Я пом… — начал он, открывая дверь, чтобы войти и… — Выйди, Лин. Я дальше сам.
Гость, присел у постели. Лиана его не боялась, и я не стала, но и глаз не открыла. Мне нравился этот сон с голосами и шорохами. У них был свой цвет, даже в темноте, а снаружи цвета не было — все серое. Цвет появлялся только в зеркале, где жило чудовище, которое любило играть красками.
Я помню. Покрасневшие веки в ореолах теней, лилово-синий мазок на щеке вдоль скулы, еще один — на подбородке. Бледные губы сжаты, нижняя с острой алой риской-трещиной. На другой щеке еще один, похожий на оттиск, шрам. У чудовища открытые плечи и алый шелк наряда оттеняет такие же лилово-синие мазки на коже как те, что на скуле и подбородке, и как те, что на запястьях и кистях. На них цветные мазки лежат особенно густо: лиловое, красное и зеленовато-желтое… А когда чудовище мне улыбается, а оно почти всегда улыбается, трещинка на губе лопается и красная краска пачкает подбородок.
Поэтому я только слушала, как на меня смотрели. Очень уютно. Долго. Тепло. Мне стало любопытно, и я решилась открыть глаза.
— Очень хорошо, юная леди, — сказал голос, который совсем не вязался с чуть вытянутым остроносым лицом, — я рад что вы решили на меня посмотреть. Как вам здесь?
— Все серое, — призналась я. Мой голос был похож на шелест, но это же сон, поэтому я могу говорить, как мне вздумается, хоть скрипеть рассохшимся стулом, хоть звенеть чайной ложкой о фарфор.
— А я?
— Белый и золотой. Очень ярко.
— Хорошо, — улыбнулся странный гость. — Теперь можно поспать.
И сам закрыл мне глаза. Как и обещал, не касаясь, просто провел ладонью над веками, будто хотел с них пыль смахнуть, и они закрылись.