Мадам Дастин сомневалась в моей порядочности. Закономерно, в общем-то. Я сама уже в ней сомневалась. Да еще ночная сцена с битьем стекол и обмороками. Грозы и служанки. И да, возможно, лорд Эдсель ведет себя как-то иначе, мне не с чем сравнивать. Но что за “эта женщина” я понятия не имела, а Лексия не взялась пояснить.
— Не уверена, что понимаю, от чего или от кого вы прячетесь, но точно знаю, что приличные девушки едут в провинцию и нанимаются на работу не от хорошей жизни. — Она снова помолчала, сжала губы и потерла переносицу под очками, бросила взгляд в окно. Я тоже посмотрела.
В саду возился Ганц, обихаживая розовые кусты, пустившие побеги на газон. Какие-то старый садовник обрезал, а какие-то оставлял. На мой взгляд, все ветки выглядели одинаково, но он как-то их отличал.
— Я видела у вас на… — Лексия потянулась коснуться лица и опустила руку. — Оно будто проявилось сквозь кожу, когда Орвиг взялся приводить вас в чувство. Это ваш муж, ваш покойный… бывший муж сделал с вами?
Муж — да, покойный — скорее беспокойный, на счет бывшего — тоже сомнительно. Его отметина, драконья брачная метка, все еще осталась на мне, хотя прошло уже довольно много времени, и она должна была поблекнуть и исчезнуть сама собой.
Я молчала и смотрела, как Ганц осторожно раскладывает по траве оставшиеся побеги. А Лексия кивнула, она была старше, мудрее и умела делать выводы из несказанного.
Золотой меня потряс. Нет, не так. Я была ошеломлена до звона внутри.
Экипаж, который привез меня и Орвига сюда из поместья, остановился на просторной каменной площадке. Позади шумел и мерцал огнями зал для торжеств и выступлений с ареной, ресторацией и сувенирными лавчонками. Впереди, если ступить к самому краю ограждения и пройти вдоль, был спуск, Пологий деревянный настил, почти без ступеней, а дальше цветы, домики, как ласточкины гнезда, прилепившиеся к склону, и море. И плавящееся в воде солнце цвета сиропа. Того, что Орвиг у себя на тарелке смешал за завтраком. Оранжевый, красный… И подкрадывающиеся сумерки, темно-серые, как глаза.
— Зря Алард не поехал, ему бы не помешало на это взглянуть, — заметил целитель. Я смотрела на закат, а Орвиг — на меня. — И хотя у дома есть, где видами любоваться, такой чудной компании он там сегодня не найдет.
И руку подал.
Мое единственное выходное платье было из плотного матового шелка, синее, почти такого же цвета как и служебное. В некотором роде я на службе, выполняю условие договора послушания. Гладкая ткань без кружев и вышивки, почти аскетичный крой, но стоило сделать шаг и широкие юбки принимались шуршать и шелестеть, как бабочкины крылья. В строгий, чуть более глубокий, чем принято было носить в Готьере вырез просилось колье, но у меня были только серьги. Заглянувшая в момент сборов ко мне в комнату мадам Дастин качнула головой, ушла и вернулась с кулоном и черной бархатной пелериной. Так что я была вполне хороша для похода на концерт. Мое медное зеркало это подтверждало, и немного завистливый и восхищенный блеск в глазах Рин и Камие, выглянувших в холл посмотреть.
Не только они смотрели. Но я не смела обернуться, я и так вдохнуть не могла, будто Эдсель меня под руку взял, а не улыбающийся и снова одетый в слепяще-белое Орвиг. Первым порывом было спрятаться обратно в комнату или вообще прочь бежать, только от себя не очень-то убежишь. Поэтому я послушно вышла из дома и сейчас послушно шла в мельтешение света и людей. А хотелось обратно. Я с б
— А нельзя ли…
— Нельзя, — категорично заявил целитель, — вон мы какие с вами красавцы, я в белом, ваше платье дивно шелестит, а Эмезе и в самом деле изумительно поет. Вы с Алардом до странного схожи в стремлении ограничить свой мир, как птенец, не желающий выбираться на свет. Только какой смысл сидеть внутри яйца, если скорлупа уже треснула?
— Эльфы всегда говорят загадками?
— Тсс, не смейте меня выдавать, иначе придется жестоко вам отомстить и обратно вы поедете с брюзжащим старикашкой, лысым и бородавчатым. — Пауза. Взгляд. Теплый. — У вас чудесная улыбка, Элира. Вам стоит делать это чаще.
— Улыбаться?
— Выглядывать из скорлупы.
Эльф, маг и целитель Истар Орвиг, который легко может принять любое обличье, стоит пожелать, и умеет врачевать не только тело, но и души, вел меня сквозь толпу и весь этот блеск, не тревожа мой мир. Ему было достаточно трещины в скорлупе, чтобы знать обо мне больше, чем иные способны узнать за всю жизнь.
У нас была ложа напротив сцены. Небольшая, на два кресла. Тоже вполне себе скорлупка. Я так давно никуда не выходила, что чувствовала себя, как на первом балу: было волнительно и любопытно. Внизу рассаживались зрители, в оркестровой яме готовились музыканты. Трепыхали веерами дамы, важно поглядывали кавалеры. Но все это — внизу.
Горчичные глаза целителя в желтоватой от приглушенных светильников и шуршашей тенями ложе сделались, как гречишный мед.