С удовольствием поймав мгновенно вспыхнувшее возмущение, развернулся и оставил ее. Быть рядом и не касаться было невыносимо. Лучше так, на расстоянии. Не смотреть. Как пройдоха Раман, прицепившись как репей следует за ней, как прижимается к ней, как сыплет улыбками и взглядами. Алард знал Ланса слишком давно, чтобы понимать разницу между дежурным флиртом и вниманием к той, что действительно нравится. Нужно было не болтать с наместником, а пойти и самому пригласить. Пусть бы Лексия поджимала губы. Пусть бы гости болтали и шептались.
Пусть бы она сейчас взяла и… Ушла. Ушла. Моя…
Ничего. Беги, прячься розовой цаплей в тумане. Я понимаю. Я вижу, Ллирие, как тебе тяжело среди отражений и масок, просто подожди. Я скоро.
Где можно спрятаться, когда в доме столько гостей? Только там, куда запрещено ходить. Я бы предпочла сад, но в нем тоже было полно гуляющих. Так что остался только второй этаж. Та часть, где были комнаты Аларда.
Я не хотела, чтобы меня видели поднимающейся по лестнице в холле, поэтому выбралась наружу и как воришка прокралась вокруг дома к тому входу, что показал Орвиг, надеясь, что не слишком испорчу платье о розовые кусты. Их хоть и постригли к приезду гостей, но очень щадяще. Старый Ганц будто жалел розы стричь, я даже пару раз слышала, как он с ними разговаривает.
Дверь поддалась с трудом. Лестница была залита чернильным мраком, таким густым, что его можно было потрогать. Я поднималась как раз наощупь, трогала эту мягкую, как мох, темноту, сухие шершавые стены и гладкие перила. Звуки праздника были слышны едва-едва, и создавалось ощущение, что это старый дом дышет и вздыхает.
Приглушенный свет коридора второго этажа после темной лестницы казался ясным днем. Я быстро миновала гостевое крыло и открытый пролет над шумным и ярко освещенным холлом, и едва темно-серая тень той части дома, куда я стремилась, шалью упала на плечи, остановилась и пошла медленно.
Прятаться в кабинете Аларда было бы слишком, поэтому я решила узнать, что в той комнате, что прямо над моей. В прошлый свой визит сюда, за жалованием, я так волновалась, что не смотрела по сторонам.
Двери комнат здесь повторяли расположением те, что были этажом ниже. Ковер скрадывал шаги. А навстречу мне шло чудовище. Бесшумно, как я. Потому что я и она — одно. Я — Элира Дашери, убийца, она — Элирия Вилдероз-Бист, чудовище.
Раман Лансерт верно сказал, мне некуда прятаться. И я обещала. Поэтому я пошла дальше и не сбилась с шага. А когда мы встретились — протянула руку.
Наверное это зеркало взяли в одной из комнат, чтобы украсить столовую, но оно оказалось лишним и его в спешке и суматохе так и оставили здесь, в нише, которой заканчивался коридор. Оно было вровень со мной, и мы с чудовищем могли видеть друг друга целиком. Наши пальцы соприкасались. Мы очень давно не смотрели друг на друга вот так, на расстоянии вдоха, одинаково задержав дыхание. Чудовищу было немного страшно. Как и мне. И мы простили друг другу этот страх. Потом я потянулась и стерла краску с ее лица. Всю, какая была, особенно красную. Эти яркие пятна не подходили под наш волшебный наряд из рассветного серого. Только с клеймом на плече я ничего не могла поделать. Для этого чудовищу пришлось бы повернуться ко мне спиной, но чудовища никогда не показывают спину. Чудовища всегда смотрят в лицо, в глаза, до дна сути, даже если стоят позади.
Та, что в зеркале, коснулась драконьей метки на плече и прижала ладошки ко рту. А я кивнула. Я буду молчать. Да и не так уж они и нужны — слова. Все самое страшное и самое важное происходит в тишине.
Затем я опустила веки, позволяя чудовищу спрятаться, как хотела спрятаться сама, и так, не открывая глаз, отступила на несколько шагов назад, затем повернулась и безошибочно нашла рукой ручку двери.
“Теперь можно”, — сказал мне мой Лар после танца, и я снова его послушалась. Мне хотелось слушаться его так же, как дерзить ему и говорить глупости. Попалась. Страшно попалась. Простила чужие белые руки на его плечах, заперла свой страх, разбила свою скорлупу. Один дракон сделал из меня чудовище. Что будет теперь?
Комната оказалась пустой. Даже штор не было. Только диван, странным образом — почти в центре, чуть под углом и спинкой к двери — поставленный перед полукруглым почти во всю стену окном. Старинный знакомец. Вот он где. Со своей выгоревшей обивкой и двумя потертыми подушками. Комната мгновенно стала будто своей.
Свет, зыбкий и неуверенный, проникал снаружи из сада, усеянного фонариками. Отюда, сверху, они казались запутавшимися в ветвях светлячками. На узкой полке над фальшивым камином стоял подсвечник со старой пыльной свечой, потекшей восковыми слезами на такие же пыльные бронзовые завитки. В коробочке рядом нашлось несколько спичек.