Дэнни останавливается у ее дома на Линден-стрит. Он не уточнял адрес, он просто помнит. В окнах первого этажа темно и тихо.
– Ладненько, – говорит Кристи. Она не хочет вылезать из пикапа, много лет ей не было так хорошо, как на этом сиденье. На нежной щеке еще чувствуется прикосновение Дэнни. Рука Дэнни находит ее руку, их пальцы сплетаются.
Она открывает рот, чтобы рассказать все, рассказать, зачем она здесь, признаться, что в день их встречи она вовсе не заблудилась. Но не может. Не то что сказать, а даже подумать. Этот миг, эта невинность и новизна – вот бы они длились вечно.
Дэнни расплетает пальцы и целует Кристи. Одна рука на спине, другая в ее волосах. Они целуются долго, действительно долго, и его рука скользит по ее бедру, все выше и выше…
Когда они отрываются глотнуть воздуха, она чувствует ноющую тяжесть в паху. Просто неприлично, как она возбуждена. Давно она не испытывала этих ощущений.
– Может, зайдешь? – шепчет Кристи.
Время в Смотровой башне тянется, как в детстве. Час за книгой на веранде длится долго, восхитительно долго, но дни набегают друг на друга так, что оглянуться не успеешь, а их уже порядком накопилось. Из спальни Луизы, Розовой комнаты, с двумя односпальными кроватями открывается вид на океан; это была ее любимая комната, но давно уже ей не приходилось жить здесь одной. Какое наслаждение возвращаться сюда каждый вечер. Она засыпает под тихий плач береговой сирены с роклендского мола, а просыпается под шум волн, слабо бьющихся о камни. Здесь она спит как младенец, и ее бывшие младенцы спят здесь как младенцы, и время все течет и течет.
Стивен чаще пишет, чем звонит, – значит, можно написать в ответ одно-два слова, или послать смайлик, или ничего не отвечать. Нет, Луиза не оплатила электричество за июнь перед отъездом. Да, мусор забирают на переработку по пятницам. Как продвигается книга? Если не хочется отвечать, легко притвориться, что забыла телефон, – тут легче легкого забыть телефон, потому что загораешь на камнях, гуляешь с Отисом в парке Совьего Клюва, ездишь с детьми в город за мороженым, сидишь с отцом, пока не пришла Барбара.
Так и проходит первая неделя, за ней вторая. Луиза часто просыпается раньше всех, наливает кофе в сувенирную кружку из «Керамики Дамарискотты» и сидит одна в тишине за длинным столом. Она глядит то в огромное панорамное окно на океан (в это время дня розоватый, иногда туманный, но всегда фантастически красивый), то на блокнот по Питкэрну, почти пустой. Мысль была в том, чтобы конспектировать свои озарения, свободно перемещаясь по саду и дому, а потом переносить все в ноутбук. Луиза записывает пару слов – или целое предложение, когда в ударе, – но, не закончив мысль, отвлекается на океан.
Однажды на столике для почты Луиза находит письмо, адресованное Стивену; они ездят в почтовое отделение Совьего Клюва на вершине холма раз в день, чтобы отвезти и забрать письма. На конверте связный почерк Эбигейл – наверное, она последний ребенок на планете, кто пишет курсивом, – и конверт не запечатался. Не успев осознать, что делает, Луиза, скользнув рукой в конверт, вытаскивает лист цветной бумаги, подаренной Эбигейл на Рождество; лист исписан авторучкой, которую Эбигейл долго у нее выпрашивала. (Эбигейл точно не из этого века; недавно она говорила, что хочет научиться резьбе по дереву.