Степа плачет, как маленькая. Не плачет, а причитает. Степу надо было бы называть причитательницей, но все ее знают как вопительницу. Вопительница – слово громкое, огорчительное слово. А Степа, хоть и вечно старая, но всегда веселая: даже когда она плачет, кажется, что ей весело.
Баба Ната лежит в красном гробу на белой подушке. Гроб у нее словно на вырост. Баба Ната как умерла, так стала меньше ростом и худее лицом. Только волосы остались теми же – густые и длинные, хоть и седые. «Конский хвост», – говорила про ее волосы баба Петровна, у которой волос почти нет.
Петровна сидит у ног бабы Наты и раскачивается под причитания Степы.
– На что ж гроб такой большой взяли? – спрашивает Петровна у агрономши Чистяковой.
– Стандартный, – отмахивается агрономша. Она у гроба не присаживается, забежала на минутку – положить бабе Нате пластмассовые гвоздики и подержать в своих руках руки деда Миколы.
– Разве ж Микола сам не мог сделать? – не унимается Петровна.
Дед Микола – столяр и муж бабы Наты. В каждом зареченском доме есть что-то им сделанное. У Аленки и бабушки Сони – высокая полка, где лежат Аленкины книжки и бабушкины журналы про вязание. В доме бабы Наты дедом Миколой сделано все – стол, широкая лавка, застеленный тканой салфеткой сундук, шкаф с завешенным зеркалом, высокий топчан и табуретки, на которых стоит гроб. Гроб дед Микола делать отказался. «Мычал так, что я уж подумала – сейчас заговорит», – рассказывала на улице Маргарита Семеновна – сестра бабы Наты. Маргарита Семеновна – городская, по дому ходит в высоких сапогах и в шапке из блестящего меха.
Дед Микола по дому не ходит, он сидит около гроба, гладит родные, любимые волосы и молчит. Он с рождения глухонемой. Бабу Нату дед Микола взял замуж, когда та потеряла сына Дмитрия. «Пожалел», – говорит бабушка Соня. А Маргарита Семеновна спорит, что это баба Ната пожалела деда Миколу. «Так и жили жалеючи», – вздыхает бабушка Соня и дотрагивается до руки бабы Наты.
«У-у-у-у-у-у!» – дед Микола сжимает широкий кулак и грозит кому-то на потолке. Бабушка Соня перехватывает его руку и баюкает ее, как Аленка баюкает игрушечных голышей. Аленка пришла к бабе Нате вместе с бабушкой Соней, однако в комнату с гробом не заходит – стоит в соседней. Под Степины причитания Аленка не плакала, и под пластмассовые гвоздики агрономши Чистяковой не плакала, а как дед Микола стал грозить кулаком, расплакалась.
– Погуляй на дворе, – городская Маргарита Семеновна говорит ласково, наклоняя к Аленке блестящую шапку.
Во дворе бело и чисто. Снег шел целую неделю – как будто зима перед уходом решила потратить все, что осталось. Аленка заходит под навес, где у деда Миколы летняя мастерская. Зимой под навесом пусто, только на столе, по самому центру, лежат деревянные гребни – большие и маленькие, с неповторяющимися узорами. «…пять, шесть, восемь, десять, одиннадцать, двенадцать…» Гребни холодные, Аленка кружком раскладывает их по столу. Дед Микола делал гребни для бабы Наты. Игрушек для соседских детей не делал, а вот гребней для бабы Наты мастерил много. И вечерами расчесывал ее волосы – густые и длинные.
Степины причитания приходят во двор монотонной песней. И кажется, что эту песню здесь, в летней мастерской, кто-то подхватывает. Подхватывает тонким голосом, рассыпающимся на короткие испуганные трели. «Душа бабы Наты пугается», – думает Аленка и машет рукой – отгоняет мысли, от которых в холодной сумеречной мастерской становится страшно. Степа замолкает. А тонкий голос, наоборот, становится громче. Аленка осторожно оглядывается. На пороге мастерской стоит белый жеребенок. «Будто из снега», – думает Аленка и на всякий случай трет глаза. Жеребенок никуда не девается.
Аленка выходит на порог. Жеребенок смотрит темными тихими глазами. Аленка дотрагивается до голой белой спины. Жеребенок дрожит – холодно.
– Не бойся, – говорит Аленка и проводит рукой по длинной морде. – Я сейчас скажу кому-нибудь, чтобы тебя в хлев отвели.
Жеребенок наклоняет голову – слушает.
– Не бойся, – повторяет Аленка и бежит в дом.
– Бабушка-а-а, – шепчет Аленка, и бабушка Соня выходит из комнаты с гробом.
– Замерзла? – спрашивает бабушка.
– Коник, – отвечает Аленка.
– Какой такой коник?
– Там, в мастерской деда Миколы. – Аленка тащит бабушку за руку. Пухлый снег набивается в валенки, холодит ноги, но Аленка не обращает внимания.
Жеребенок уже зашел внутрь, стоит у стола, нюхает гребни.
– Может, заберем его к нам? – Аленка прижимается к бабушкиной руке.
– Да кого его-то?
– Его, кого ж еще. – Аленка подбегает к жеребенку, гладит его по круглому лбу и по тонкой шее.
– Ох ты горе мое горькое. – Бабушка Соня всхлипывает, подхватывает Аленку на руки и уносит со двора бабы Наты.
