– Чот загостилась я. – Марина поднимается с дивана, подходит к окну. – Ужо и дождь почти прошел. А у меня банька топится. Славик обещался раньше с работы приехать. Слышишь? – Марина поворачивается ухом к окну, Аленка и Варька прислушиваются вместе с Мариной. Вдалеке гудит трактор Славика. – Вчера трусы новые купила – с кружевами тут и тут. – Марина проводит одной рукой по животу, другой по ягодицам. Звук трактора становится ближе. – Белье постелила свежее. Хрустя-я-я-ящее. – Марина обнимает себя двумя руками, раскачивается, словно танцует под медленную мелодию. – Чую, дочка будет. Славик давно хочет дочку.
Трактор гудит прямо под окнами. Гудит, а потом затихает. Ульяна ковыляет к окну, задергивает занавески. Варька закрывает дверь в комнату, садится на кровать.
– Улька ему стих посвятила. Там слова все красивые и непонятные, – говорит Варька.
– Везет, – отзывается Аленка.
За дверью тихо всхлипывает Ульяна. И громко плачет Марина. Аленка выглядывает в окно. Дождь еще капает, но на небе уже щурится солнце. Над Славиковым трактором висит радуга.
Тиша умерла ночью. Теть Маня, непричесанная, в старой вязаной кофте поверх ночной сорочки, принесла ведро ранеток – румяных, свежесобранных. Яблоня растет так близко к дому, что яблоки можно срывать, не выходя из комнаты, которая раньше была Динкиной. Ранетку теть Маня посадила, когда Динка пошла в школу. Заплодоносила яблоня поздно, Динка сладких ранеток так и не попробовала.
Аленка берет из ведра яблоко. Теть Маня закрывает лицо морщинистыми руками и скулит, как щенок, которого забрали от мамы. Такой щенок – голый и теплый, на той неделе прибился к школе. «Подкидышей мне тут еще не хватало», – сказала директриса Татьяна Юрьевна и налила в чайное блюдце молоко. Щенка поселили в каптерке. Теперь он прыгает всем на ноги и норовит развязать шнурки. «Серьезный взрослый пес получится», – обещает вахтер дядя Леня. Аленке не верится, что из веселого щенка может получиться взрослый пес с грустными, как у всех псов, глазами. Ей вообще слабо верится, что взрослые получаются из детей.
– Не стало моей кормилицы, – причитает теть Маня.
– Да будет тебе, какая из Тиши кормилица. Уже лет десять, поди, молока не давала. – Бабушка Соня снимает первый блин, Аленка откалывает кусочек масла, кладет на горячую гладкую корочку.
Когда Аленка родилась, коза Тиша была уже седой. По утрам теть Маня вставала раньше всех на Казановке – налить Тише свежей воды и отправить ее пастись. На пастбище Тиша ходила сама. Выскальзывала из калитки, втягивала узким носом озябший предрассветный воздух и медленно, не глазея по сторонам, брела в сторону речки. По улице Тиша шла в полной тишине. Собаки не издавали ни звука – будто Тиша была их общим сновидением. Теть Маня – в платье, с заколотыми волосами, стояла у ворот до тех пор, пока Тиша, на секунду обернувшись, не исчезала за поворотом. В обед теть Маня приносила Тише яблоки, кормила с руки, поглаживая мягкий шерстяной лоб.
– Да кто ж, как не кормилица. – Теть Маня размазывает по худым щекам слезы.
Бабушка Соня переворачивает сковородку. Масло растекается счастливой лужицей, едва дотронувшись до горячей щеки блина.
Как только луг зацветал, теть Маня собирала для Тиши пахучие разноцветные травы. «Замуж, что ли, козу отдаешь? – недобро смеялась Петровна, но теть Маня ей не отвечала. – Лучше б за Динкой так смотрела». Про Динку Петровна бубнила под нос, теть Маня если и слышала, вида не подавала. Собранные букеты теть Маня раскладывала на заднем дворе. Через широкую щель сарая Тиша наблюдала, как молодые цветы послушно старятся в сено.
– Яблочек ей с вечера насобирала. – Теть Маня машет в сторону ведра, и Аленка незаметно возвращает яблоко на место. Ранетки у теть Мани – самые хрустящие и самые сладкие в Заречье, ведро можно съесть за присест. Но грызть яблоки, которые собирались для мертвой Тиши, Аленке не хочется.
– Динка не пишет? – Бабушка Соня протирает рушником тарелки.
– Снедайте, пойду я.
