Дом был сиреневого цвета, с высоким крыльцом, без палисадника и без огорода. Стоял на развилке Барсуковой и Казановки, но ни на одну из улиц не смотрел – только на дорогу, которая раздваивалась прямо у ступенек крыльца. Аленка с Варькой проходили здесь каждый день, и знали, что ничего красивее сиреневого дома в мире не существует.
– Ты хотела бы в нем жить? – спрашивала Варька в тысячный раз, и Аленка в тысячный раз кивала.
Для того чтобы жить в сиреневом доме, надо быть феей. Или эльфом. Или богиней из книжки Н. Куна «Мифы Древней Греции». В Заречье не водилось ни фей, ни эльфов, ни богинь. В сиреневом доме никто не жил. Варька спрашивала про дом маму, Аленка – бабушку. «Люди жили», – отмахивалась от Варьки тетя Рая. «Ушли люди», – вздыхала бабушка Соня, не глядя на Аленку.
Дом никогда не подкрашивали, но цвет всегда оставался свежим – не сильно ярким, без новенького глянца, но свежим и живым. Лопухи близко к дому не подбирались, жались к пыльной дороге. Трава вокруг сиреневого дома никогда высокой не вырастала – будто кто-то невидимый и неслышимый ее подстригал. Весной к дому подходила река. Подходила близко, под самое крыльцо, и тогда дом становился похожим на корабль, и каждый год казалось, что сиреневый дом уплывет куда-то, куда ему очень надо, но большая вода спадала, а дом оставался.
Аленка возвращается из школы одна – Варька осталась ждать тетю Раю. Сегодня первый день после весенних каникул. Весенние каникулы в зареченской школе всегда в разное время – как река из берегов выходит, так школу и закрывают. Дни после половодья настают теплые, ветреные – земля сушится на солнце, как постиранное перед большим праздником белье. У сиреневого дома Аленка сбавляет шаг – кажется, что если идти очень медленно, то оттуда может кто-нибудь выйти. Аленка останавливается перед высоким крыльцом и не верит своим глазам – дверь в сиреневый дом открыта, длинная занавеска убрана наверх. Если бы не эта занавеска, убранная точь-в-точь, как у Аленки дома, то она, наверное, не решилась бы подойти к крыльцу, не решилась бы ступить на нижнюю ступеньку, потом на следующую, и еще на одну, посчитать, что ступенек всего шесть, и перешагнуть через порог под занавеской, зацепленной на гвоздь в косяке двери.
Дверь из веранды в комнату тоже открыта. Света там мало, словно везде день, а в комнате – вечер. На стене портрет – темноволосая дама сидит на стуле, на руках держит маленькую девочку в кружевном платье, мальчик постарше стоит рядом, светловолосый мужчина – позади, за спинкой стула. Перед картиной, как перед иконой в церкви, стоит незнакомая женщина, ни капли не похожая ни на фею, ни на эльфа, ни на древнегреческую богиню. На ней брюки и обыкновенная кофта, светлые волосы убраны в короткий хвост. Аленка старается не дышать, не хочет, чтобы незнакомка ее заметила. Женщина не двигается и как будто тоже не дышит. Аленка спиной пятится к выходу, щурится от внезапно яркого солнца, медленно, стараясь не скрипеть, спускается по ступенькам крыльца, а затем пускается бежать – быстро-быстро, быстрее узких ручейков по краю дороги, быстрее своего громкого, громче весенней капели, дыхания.
– Гнался за тобой кто? – Бабушка Соня качает головой, достает из печи пахнущий квашеной капустой чугунок.
– Дом, – Аленка выдыхает одно-единственное слово и опускается на стул.
– Что дом-то?
– Сиреневый дом, дверь открыта, и женщина там…
– Какая женщина? – Бабушка Соня хмурится, оставляет чугунок на припечке.
– Стоит перед портретом и не движется.
Бабушка Соня накидывает на голову теплый платок, снимает с крючка телогрейку.
– Я с тобой! – Аленка выскакивает на улицу вслед за бабушкой.
Бабушка шагает непривычно широко – как будто хочет сократить путь. Аленка успевает за ней только бегом.
– Сколько лет? Сколько лет-то, а? – спрашивает бабушка, глядя под ноги.
– Я лица не видела, она спиной стояла, – отвечает, запыхавшись, Аленка.
– Лет-то прошло сколько, а? – Бабушка Аленку не слышит. – Восемьдесят пять минус сорок два, сколько будет?
Аленка останавливается, рисует в воздухе столбик – восемь минус четыре, пять минус два.
– Сорок три, бабушка! – Аленка догоняет бабушку Соню, дергает ее за рукав телогрейки.
– Сорок три, – повторяет бабушка и останавливается у высокого крыльца.
На крыльце стоит женщина в брюках.
– Бася? – Бабушка Соня снимает платок. Ветер поднимает белые волосы вверх.
– Не Бася – Злата. – Незнакомка крутит головой. – Бася – мама.
– Злата, – кивает, как будто соглашается, бабушка Соня и протягивает к женщине руки.
Женщина по имени Злата спускается по ступенькам медленно и так же медленно идет к бабушке Соне, а когда до бабушки остается всего шаг, бросается в бабушкины руки и утыкается лицом в ее грудь.
– Злата. – Бабушка соединяет руки на спине женщины и укачивает ее, как Аленку, когда та испугается.
«Завтраком его звали. Я потому и запомнила, что имя такое – Завтрак».
«Не имя, фамилия. По имени Захаром был».
«А огород-то рядышком, один забор на двоих… Как же он в полицаи-то, теть Сонь, а?»
«Кто ж сейчас разберет?»
«А я так кричала, так кричала…»
