Ряды двигаются. По шесть девушек в каждом ряду. Каждой в спину утыкаются автоматы. Земля песчаная, рыхлая. Ступни ног вязнут в ней. Девушки, которые теряют свою обувь на ходу, даже не пытаются нагнуться за ней, поднять ее.
Ворота. Над воротами вывеска в виде арки и готическими немецкими буквами написано: «Женский лагерь». А сбоку выведено аккуратно мелом: «Работа от радости»…
Ворота закрылись за ними. Ряды остановились. Напротив — широкая площадь, вдали ручей, опоясывающий лагерь в виде серпа, с переброшенным через него деревянным мостом. Все вымощено камнем. Чистота. Бараки выкрашены в розовый цвет. Боковые дорожки окаймлены грядками красных цветов. На окнах разноцветные занавески, похожие на кружева.
Кровавое солнце медленно спустилось за ручьем.
Девушки робко шептались:
— Видела надпись: «Работа от радости!»
— Меня работа не страшит…
— Здесь, по крайней мере, больше не будем бояться этапа в лагерь. От этого наказания мы уже избавлены…
— Я довольна, что, в конце концов, уже прибыли. Главное, вырвалась из геттовского ада…
— Тут очень чисто. Немцы любят чистоту…
— В гетто думают, что в немецких лагерях убивают людей. Видели вывеску у входа в лагерь? Возможно, здесь работа более легкая, чем в гетто…
— Жаль, не дают здесь жить с семьями.
Даниэла подумала: «Гарри… Если бы она могла найти его… А может, она его встретит? Как только она несколько освоится с местом, сразу начнет расспросы. Возможно, что им удастся работать вместе. Такой лагерь — подходящий для работы до конца войны. Ведь не вечно же война будет продолжаться…»
Вблизи ворот, на скамейках, сидели гестаповцы — охрана лагеря, конвоиры этапа. Теперь они выглядели иначе. Не такие страшные и отталкивающие, как раньше. Немые и усталые, они сидели на скамейках, как носильщики, присевшие отдохнуть после тяжелой ноши. Кое-кто сидит на корточках, а металлические каски лежат у них на коленях. Непокрытые их головы вдруг оказались обычными, человеческими. Они устали и кажутся обычными людьми.
Тяжелые удары гонга внезапно потрясли воздух и раскатились по всему лагерю. Дремавшие розовые бараки проснулись, будто вспугнутые.
Из дверей бараков вырвались стриженые надзирательницы с дубинками в руках, на рукавах ленты с надписями «Кальфактор»[2]. На них были голубые передники, пронумерованные узкими полосками, на ногах сапоги.
— Встать!.. Встать!.. Построиться!..
Звуки гонга, словно рассыпали по всему лагерю страх. Даниэла уже слышала где-то подобный трезвон. Когда же она стояла на такой площади? Когда она видела точно такую же картину?
— Строиться!.. Побыстрее!.. Не отставать!..
Их поторапливают, подгоняют, бьют дубинками. Даниэла бежит вместе с остальными. Лабиринт бараков. Чуждый и новый мир. Мир весь из бараков. Закоулочки и бараки.
— Не отставать!.. Бегом!..
Из зарешеченных окон видны тени и скелеты. Казалось, что барак доверху набит ими. Они угрожают прибывшим сжатыми кулаками, выплевывают в них проклятия через расшатанные кривые зубы. Люди ли это? Почему они проклинают?
Откуда им, только что прибывшим девушкам, знать, что «старенькие», из которых уже высосали все соки и замордовали, смотрят на них, как на ангела смерти, пришедшего за их душами? Откуда им знать, что пройдет не так уж много времени, и они также будут выглядывать из этого, отдельно стоящего барака, на новых, прибывших сюда девушек? И те, новенькие, будут блуждать взором средь теней мертвецов?..
— Бежать!.. Не отставать!..
Ночь начала спускаться на лагерь.
Женщины, на рукавах которых повязка с надписью «бригада обслуги», сидели за длинным столом и записывали в карточки все подробности жизни каждой прибывшей в этапе. По пятьдесят девушек этапа впускали в большой барак — «барак обслуги». В глубине барака, за отдельным столом сидела врач лагеря. На ее рукаве издали виден красный крест, а около стола молчаливо стояла мужеподобная женщина, холодная, как сталь. Руки ее скрещены на груди, длинный толстый кнут свисает сбоку. Одета она в серый свитер, облегающий ее тело и заправленный в брюки для верховой езды, на ногах высокие сапоги, начищенные до блеска, на рукаве лента черного атласа с вышитыми буквами: «Главная кальфакторша».
Ее взгляд и тонкая ленточка сжатых губ бросали регистраторш в дрожь.
У входа в барак сходящие встречаются с выходящими девушками: слева — выходящие одеваются в лагерную одежду, выдаваемую им из валяющихся на полу куч старой одежды, а справа — входящие, раздеваются и подходят к столу для оформления.
Вдоль стен стоят кальфакторши с дубинками в руках. Их глаза выражают беспощадность и готовность к убийству.
Выходящим стыдно смотреть в глаза входящим, и они опускают глаза к своим деревянным ботинкам. Стук деревянных подошв о пол страшен.
Вот они где, те деревянные ботинки, сделанные в мастерских! Своими руками они приготовили их для себя…
Странный запах издает передник. Передник старый, поношенный, порванный. Кто знает, сколько девушек прошагали в нем в отдельно стоящий барак, откуда их тела отправляют в газовые камеры, а передник вновь возвращается в барак обслуживания.
