Он уступал ценные предметы из стекла и фарфора, не принадлежавшие к его коллекции, информировал отдельных коллекционеров о вещах, на которые он наталкивался в европейских антикварных лавках, бросался на помощь для проведения оценки, когда только мог, организовывал лекции крупных мировых специалистов и связывал между собой людей этой профессии. Он откликался на разные приглашения музеев или институтов, чтобы помочь в определении ароматической субстанции и ее происхождения. Также он публиковал тексты об анализе ароматов при помощи органа обоняния, с пошаговым описанием процесса. Он совершенно не был эгоистичен в своих знаниях.
Его деловые знакомства были весьма разветвленными, среди них были и хорошие друзья (Хлубник, Елич, братья Ротт, коллекционер фарфора Режани, Хайнеман, коллекционер картин Динич, Лиза Хубнер, владелица антикварной лавки в Граце, и многие другие).
Коллеги по профессии приезжали к нему на консультации, как когда-то он приезжал к Хайнеману. Немалое количество было и тех, кто хотел выучиться процессу разделения аромата на составляющие, кому он давал точные инструкции. Дитер Шметерлинг, молодой дизайнер мюнхенской Гильдии ароматов, как-то приехал летом на трехнедельный семинар. Он остановился в новисадской гостинице «Парк» и каждый день регулярно появлялся в назначенное время у Геды, готовый учиться и жаждущий знаний. Он хотел любой ценой овладеть этим искусством. Геда прилежно с ним работал, но в конце вынужден был ему объяснить, что его проблема заключается в том, что он не знает достаточного количества элементов, потому что его обонятельная память не слишком хороша. Поэтому его способность выделения составляющих довольно ограниченна, так как он способен распознать лишь небольшое количество нюансов. Он должен продолжать работать над приобретением базы аромата.
Когда рак на горе свистнет, тогда и этот баварский болваноид станет знатоком нежных ароматных сфер, откуда козе о вине знать, острил язвительный доктор Апатович. Оставь парня в покое, пусть идет деньги загребать, для этого ему не нужно никакой дополнительной науки, чего ты с ним мучаешься, корил он Геду, а тому все-таки было жалко Шметерлинга. Он был так по-мальчишески упорен и никак не мог понять, почему у него ничего не выходит.
Определенный тип людей Геда на дух не переносил, и совершенно не старался этого скрывать даже в их присутствии. Это были дегустаторы, закупщики и так называемые дизайнеры ароматов, работавшие на крупные концерны, институты или торговые сети. Время от времени они приезжали к нему, расфуфыренные, важные, наглые и высокомерные, с целой свитой помощников и секретарш, надушенные какими-то химикатами, как есть, воплощение силы и престижа. Они приезжали ненадолго (боже мой, их время — чистое золото), только чтобы увидеть собственными глазами и по возможности обонять это чудо, чаще, чтобы найти ошибку, но больше всего из-за того, что вдруг раскроют тайну, даже если и не хотели этого признать. Геда по отношению к ним был резок и холоден.
В этих спорадических контактах своим поведением они подтверждали все то, что о них говорил аптекарь Брахна, его наставник из самых ранних коллекционерских дней. Поверхностные, спесивые, опасные. Геда взвивался, как шершень, если кто-то в его присутствии цитировал кого-нибудь из тех расфранченных коммивояжеров, приводя их в качестве авторитета. Все они куплены за большие или меньшие деньги, вот и хвалят безвкусицу и мусор. Их оценку можно смело пропускать мимо ушей. Они сначала продают свою экспертизу, и только потом, позднее, если им будет охота, слегка проанализируют состав, только чтобы самим удивиться, как это им вообще удалось всучить кому-то нечто подобное. В такие минуты он сам себе напоминал старого ученого доктора Брахну, в науку которого свято верил и которого всегда вспоминал с особым уважением.
С музеями и частными коллекциями он сотрудничал гораздо успешнее. Несмотря на то, что с трудом расставался с предметами из собственной коллекции, время от времени он все же уступал отдельные экземпляры для различных специализированных выставок, а два его флакончика экспонировались на юбилейной выставке Кёльнского музея, продолжавшуюся целый год. Впрочем, на это он согласился с тяжелым сердцем, больше всего из-за долгого срока.
