Так, не задумываясь о последствиях, собирался исправить ошибку своего отца и деда новорождённого пацана молодой моряк, а по рождению кондовый крестьянин, Николай Сафронов.
Но тут вмешалась сила, которую никто уже не принимал в расчёт – бабушка! Она не только настояла, используя свою последнюю волю перед смертью на том, чтобы её внука назвали Владимиром. Она и крещение его устроила не вставая с постели. Нина Андреевна не простила себе до самой смерти, что не смогла повлиять на дочерей и хотя бы одну из них провести через обряд венчания, передавая замуж по очереди одну за одной в руки защитников Советской власти. Полных до неприличного безобразия безбожников. Крещение внука было как бы компенсацией за отдалённость дочерей от православия и её личной индульгенцией. В этот день крестить Володеньку приехал батюшка из Спасо-Преображенского собора, что на улице Пестеля. Тот самый отец Михаил, с которым однажды Нина Андреевна советовалась насчёт Ларискиной болезни ещё в блокаду. А крёстными с большим желанием и охотой согласились стать тётка новорождённого Анна и сын близкой и, наверное, единственной подруги Нины Андреевны – Виктор.
С Виктором немного позже произошло чрезвычайное. Он плавал на небольшом траулере по Балтике. Однажды часть команды, в основном литовцы по национальности, подняли бунт и захватили корабль. Они выкинули за борт всех, кто не захотел подчиниться. Виктор оказался среди неподчинившихся по упрямству души и крепости характера. Он погиб в холодных балтийских волнах. Траулер безнаказанно ушёл в Норвегию. Тогда подобное случалось часто. Жуткие рассказы о сталинских лагерях не добавляли лояльности прибалтийским народам. Они не хотели, чтобы советская система подавления их уничтожила до последнего. Они сопротивлялись, как могли, показывая чудеса мужества и самопожертвования. Жуткая бойня в Катыне, устроенная большевиками в начале войны и унёсшая жизни почти пяти тысяч ни в чём не повинных поляков, этому способствовала в полной мере. А маленький Володенька остался без крёстного. Успевшая влюбиться в Виктора всей своей поэтической душой и сердцем, крёстная Аня ещё долго не верила в произошедшее. Она ждала, что он если не сегодня, так завтра обязательно вернётся. Позвонит, они встретятся. Заберут крестника и пойдут вместе в зоопарк. Потом пойдут в ресторан или в театр… Это было в последний раз, когда она поддалась чувствам и позволила себе расстроиться от любви. Наверное, именно эта трагедия стала главной причиной наступившей долгой болезни Ани. Со дня известия о гибели Виктора и до самой смерти она не справлялась с жизнью и её разносторонними, порой, слишком жестокими проявлениями без рюмки. Она долго не могла сделать выбор в сторону какого-либо крепкого напитка, да и выбор-то был совсем небольшой. Вскоре она остановилась на обычной водке. Теперь у неё было две страсти – поэзия и «Московская особая».
Нины Андреевны не стало в середине июля. Её похоронили на староохтинском кладбище. По странному стечению обстоятельств от её могилки с простым деревянным крестом был хорошо виден чёрный мраморный памятник цыганки Кармен. Той самой Кармэн, которая разрушила счастье и жизнь самой Нины Андреевны много лет тому назад. Теперь соперницы покоились рядом и, наверное, ненависти больше не испытывали. Десять лет, прошедшие со времени гибели любимого обеими женщинами Григория, примирили их навеки. Его сын – Юра, своевольный подросток, чертами лица, характером и всем своим внешним обликом повторяющий отца, первое время часто навещал могилу матери. Сёстры после похорон разъехались по местам службы своих мужей. На Крайний север, прихватив грудного Володеньку, уехала Марина. В уютной Магдебургской квартирке в восточной Германии снова воцарила Тамара для производства кулинарных чудес и личного счастья своего мужа. Галя вернулась в Магадан, где вдвоём с главой семьи продолжила «перевоспитывать» героев войны и тех, кто попал к ним на перевоспитание по ошибке или по злому умыслу доносчика. В квартире стало просторно. Никогда не покидавшей Ленинград Лариске походы на кладбище откровенно не нравились. Как она любила говорить: «Меня это расстраивает. Я переживаю, и от этого ещё больше расстраиваюсь… Даже не уговаривайте – не пойду…».
Поэтому уход за могилкой по умолчанию лёг на Юрины плечи. В один из дней он остановился у памятника Кармен и долго рассматривал высеченный на его фасаде портрет цыганки в надежде понять своего отца и, если получится, то и простить.
– А позолоти ручку, миленький! Дай я тебе погадаю, жизнь твою по полочкам разложу, от сглаза избавлю… – рядом с Юрой стояла немолодая цыганка. Вдруг, прервав свой монолог, она схватила его за руку: – Гришенька!? О, Господи!.. Нет! – Прости меня, малец, дуру старую. Совсем голова помутилась, – воскликнула она. – Не сын ли ты Гришки нашего? Уж больно похож.
