Поглощённая своими чувствами, Марина ни на минуту не забывала о своём первенце. Ребёнок в шесть лет уже понимал многое, а ей не хотелось бы, чтобы он понял, что означают её встречи с «дядей Виталиком». Днём Володя был в детском саду. Потом его забирала Лариска, и племянник её развлекал до позднего вечера. Пятница вносила коррективы. Из детского сада Володю забирала другая его тётка – Анна. Вдвоём они ехали на канал Грибоедова, где её ждала бутылочка водки, а его – творческий вечер в компании соседей по коммунальной квартире. В одной из комнат проживала еврейская семья ленинградских интеллигентов. Борис Иосифович Иоффе преподавал в ЛЭИСе на кафедре микроэлектроники и увлекался бабочками. Его жена София Борисовна работала врачом в детской поликлинике и обожала дамские романы. Посередине комнаты стоял рояль!.. Bechstein! От этого комната теряла метры, но взамен приобретала особый дух. Оказавшись в комнате в первый раз, вы сразу начинали подозревать её жителей в сочинении собственной музыки или, на худой конец, профессиональном исполнении Брамса или Прокофьева. По стенам были развешаны старые семейные фотографии. Два пейзажа Ю. Клевера висели на противоположных стенах комнаты, насыщая светом и оживляя общий колорит жилья. В правом дальнем углу на невысоком комоде стояла менора, прикидываясь обыкновенным подсвечником. Слева и справа от неё в коробочках под стеклом прятались разнообразные бабочки, составляя небольшую коллекцию. Гордостью коллекции был Дальневосточный махаон, которого Борис Иосифович ласково называл Фима. На рояле Брамса не исполняли. Сын Ильюша обожал Дюка Эллингтона и Глена Миллера. Поэтому каждую свободную минуту «радовал» родственников и соседей отнють не классикой, но громким джазом. Играл шестнадцатилетний Ильюша потрясающе! И пел…, чем покорил Володю и сделал для него выходные у Аларчина моста настоящим праздником. Ильюша привил ему вкус к хорошей музыке, поначалу создав в детской голове недоразумение. Почему-то музыка, которая им обоим нравилась больше всего, папе, наоборот, не нравилась вообще. Он говорил, что такую музыку слушают стиляги, а стиляги плохие, потому что они паразиты! Над «Голубкой», которая нравилась маме, Ильюша смеялся и говорил, что это хоровая песня бабушек жилищной конторы номер восемь. А папина любимая песня «Раскинулось море широко» была отправлена им в конец девятнадцатого века и там похоронена. Вдвоём они исполняли супер шлягер «Истамбул – Констанстинополь», кривляясь и подёргиваясь в такт музыке, «Колыбельную птичьего острова». Ильюша пытался петь непонятные слова голосом Эллы Фицджеральд, из которых Володя хорошо запомнил только «Лалабай оф бёрдлэнд вот из ай…» и ещё много классных песен, названия которых уже подзабылись. Родители Ильи не одобряли его музыкального пристрастия и по очереди повторяли:
– Не стоило тратить восемь лет жизни, для того, чтобы теперь «мучать» такой прекрасный инструмент. Посмотри – он даже звучать отказывается от такого безобразия, которое ты на нём устраиваешь. Ещё и молодого человека учишь своей стилячей иностранщине. Придут его родители и сдадут тебя в милицию, как за мелкое хулиганство. Софа, позвони в комиссионку. Пусть они таки увезут его отсюда, а он будет играть на сковородках своё тра-ля-ля и бум-бу-бум! А я на свободное место своего брата Моню пожить приглашу! Всё – я молчу! – Чудесные это были люди.
Утром в субботу Аня чувствовала себя плохо, потому что запаса в квартире не держала. А с вечера «прикончила» всё что было. Надо было идти на улицу и чего-нибудь купить. Да хоть пива, чтобы жить дальше. Совершенно неожиданно она обнаружила, что в комнате не одна. Свернувшись калачиком на маленькой оттоманке мирно спал её племянник.
