Дом на краю ночи полностью

— Стоять! — запоздало приказал профессор Каллейя. Затем посмотрел на графа: — Мне понадобится ваша помощь. Берите его за ноги. Мы должны отнести его домой. — И он подхватил недвижное тело под мышки.

Il conte помедлил, потом кивнул:

— Положим его в авто. — Он выключил фонарик, подобрал кнут и сунул за пазуху своего льняного английского пиджака. — Давайте. Раз, два, три, взяли.

Они уложили Пьерино в машину. Андреа ехал на заднем сиденье, отворачиваясь от лежавшего рядом с ним без сознания рыбака.

Автомобиль оставили под аркой при въезде в город. В душной темноте они понесли на руках Пьерино проулками. Все происходило в молчании, но Андреа несколько раз ловил одобрительные взгляды старших. Они тащили истекавшего кровью рыбака под светом звезд, и это была самая долгая дорога в жизни Андреа.

Они положили Пьерино в проулке около его дома. Возможно, отец или профессор Каллейя намеревались постучать в дверь, но в этот момент рыбак ожил, заворочался. Мужество изменило им, и они ринулись прочь, сознавая, что общая тайна уже соединила их, что они никому не расскажут о том, что сотворил Андреа.

Всю дорогу домой Андреа сидел, сгорбившись на сиденье рядом с отцом, и рыдал.

— Это была случайность, — шептал он.

Отец положил руку ему на плечо:

— Это не была случайность. Это был правильный поступок. Выпрямись. Тебе нечего стыдиться.

Проезжая мимо «Дома на краю ночи», il conte сунул руку под пиджак, достал окровавленный кнут и зашвырнул в заросли бугенвиллей около бара.

— А что, если его найдут? — спросил Андреа.

— Пусть Эспозито об этом беспокоятся.

Закончив свой рассказ, Андреа разрыдался. Он долго стоял, глядя через стену на кактусы, которые постепенно начинали вырисовываться в наступавшем рассвете, и оплакивал свой поступок.

— Я любил этот остров. Я хотел быть здесь своим. Я не стал бы хлестать его кнутом, если бы не испугался. Но fascisti считали, что я сделал это специально. Они все считали меня героем. Мой отец гордился мной! — Он произнес это с отвращением, словно сплюнул. — Они не позволили мне рассказать правду. Они внушили мне, что я поступил намеренно. Но это не так, Мария-Грация. Теперь ты знаешь, что я из себя представляю, и знаешь, что случилось с Пьерино. Ты не полюбишь меня, но я не такой, как мой отец, поверь мне.

И, стоя на площади в звенящей предрассветной тишине, Мария-Грация поверила ему.

— Я дам вам свой ответ, — сказала она.

Андреа поднял руку:

— Нет, нет, не говори. Я уже его знаю, Мариуцца.

Запахнув пальто, он дотронулся до ее руки и удалился. Она смотрела, как он идет через площадь скованной походкой старика, и его худощавый силуэт таял вдали, как четверть века назад растаял силуэт его матери, когда Пина изгнала ее из своего дома. Андреа ушел, он уехал с Кастелламаре и исчез за морем. Сердце его матери было разбито, она сморщилась, стать, присущая ей до войны, больше не вернулась к ней. Для Флавио новость про друга и его отъезд стала куда большим потрясением, чем он готов был признать. А что касается Марии-Грации, то пройдет еще полвека, прежде чем она снова заговорит с Андреа.

Вскоре исчез и Флавио. Сентябрьским утром Пина, как обычно, поднялась к нему в комнату с чашкой кофе и печеньем и обнаружила, что постель застелена, сложенная ночная сорочка лежит в ногах, как одежды Христа в гробнице. Пина заголосила и уронила чашку, она поняла, что ее сына больше нет.

Рыбаки и работники с ферм обыскали весь остров, прочесали его вдоль и поперек, обшарили все заросли, облазили все канавы, исследовали все виноградники. Они ныряли в темные глубины старой tonnara, обыскали пристройки фермы Маццу и, дойдя до прибрежных пещер, обнаружили следы Флавио. Его ботинки, грязные английские башмаки, которые он носил с тех пор, как вернулся с войны, стояли на утесе, их носки смотрели на море. В правом башмаке была спрятана военная медаль; ленточка, испачканная землей, аккуратно сложена.

Пина зажгла свечку в церкви и опустилась на колени перед распятием, которое Флавио еще недавно полировал. И так повторялось изо дня в день. Иногда они с Кармелой кивали друг другу из разных концов церкви, каждая перед своей свечкой и погруженная в свое горе. Кармела тоже ежедневно приходила в церковь — помолиться о возвращении Андреа, который, как говорили, добрался до Западной Германии и упорно отказывается вернуться домой.

Затем произошло чудо. На десятый день пришло письмо, написанное рукой Флавио. Он жив и здоров, писал он, и находится в Англии. Около Кастелламаре его подобрала рыбацкая лодка, а от Сицилии он добрался на попутках на север. «Я нашел хорошую работу устроился ночным сторожем на фабрике, — сообщал Флавио, по своему обыкновению игнорируя знаки препинания. — Я должен начать сначала но с позволения Господа и святой Агаты приеду домой к Рождеству или на фестиваль передай мои пожелания отцу Игнацио пожалуйста. Как видишь у меня все хорошо».