Я провела рукой по волосам и подошла к комнате Бобби и Джонатана. Бобби, выбирая носки, стоял, наклонившись над ящиком платяного шкафа. Его зад был несколько крупнее идеального, но вполне пропорциональный. Если бы определение «рубенсовский» было применимо к мужчинам, Бобби соответствовал бы ему в высшей степени. Его тело было дородным, но соразмерным, как у тех бело-розовых красавиц, танцующих на сумеречных полянах. Что-то девственное было в его молчаливости, хотя никакой женственности в нем не было и в помине. Он чем-то напоминал оленя. Координированное создание с маленькими копытцами, стыдливое, но отнюдь не хрупкое.
— Почему бы тебе не надеть сегодня черную габардиновую рубашку? — сказала я.
Он буквально подпрыгнул от звука моего голоса. В его испуге было что-то возбуждающее. Я почувствовала, как у меня в животе словно потянули за «молнию». Я была охотницей, а он — крупным, ничего не подозревающим олененком.
— Мм… хорошо, — сказал он.
Я подошла к шкафу и достала рубашку.
— Вот эта — одна из моих самых любимых, — сказала я. — Надо, кстати, попробовать купить еще одну в том же стиле.
— Ага.
Я приложила рубашку к его обнаженному торсу.
— Здорово, — сказала я.
Он снова покраснел. Нет, все без толку. Эротичнее в комнате не стало. В моей заботе о его внешности было слишком много материнского. Мы не наработали еще соответствующей ауры.
Некоторых вещей невозможно добиться простым усилием воли. Мне потребовалось немало времени, чтобы усвоить даже такой элементарный урок.
— Может быть, сначала посидим в каком-нибудь баре? — предложила я. — Нет смысла заявляться туда слишком рано.
Я положила рубашку на матрас Джонатана. Она казалась особенно черной и хрустящей на белом фоне — мгновенный снимок асексуальной мужской красоты. И пошла в свою комнату — приводить в порядок лицо перед очередным выходом в свет.
Пролетел месяц. В том году зима не заставила себя долго ждать. Еще за неделю до Дня благодарения выпал снег. Крупные, как десятицентовые монетки, снежинки, мерцая, порхали вокруг фонарей. Владельцы соседних магазинов с таким остервенением расчищали тротуар, словно это были не сугробы, а ошибки молодости, настигшие их в самый неподходящий момент. Когда Бобби вернулся с работы, я сидела на диване в гостиной, делая педикюр. Передо мной стоял бокал вина.
— Привет, — сказал он, стряхивая снег с пальто.
Я кивнула. Разговаривать не хотелось. Зима пришла даже раньше, чем положено.
— Странно, что в Нью-Йорке бывает такая разная погода, — сказал он. — Как-то не вяжется, понимаешь, да?
— Ничем не примечательный объект для атмосферных осадков, — ответила я. — Такой же, как все прочие.
Мне хотелось сбить с него эту юношескую восторженность. В тот вечер я была подходящей собеседницей разве что для дымящих как паровоз вдов и расстриг-священников.
— Знаешь, на улице сейчас действительно здорово, — сказал он. — Так тихо! Не хочешь прогуляться?
Я послала ему красноречивый взгляд, достаточно ясно — как я надеялась — выражающий мое отношение к его предложению порезвиться в снегу. Но он продолжал радоваться. Погода его явно взбодрила. Он вошел в комнату и уселся рядом со мной на диване.
— Видишь мои ногти? — спросила я.
— Хороший цвет!
— Правильно. Желчно-зеленый. Соответствует моему внутреннему состоянию в это время года.
— Может, сходим в кино? — предложил он.
— Не-е. Сегодня я собираюсь напиться и оплакивать свою неудавшуюся жизнь.
— Что-нибудь случилось?
— Не знаю. Не спрашивай меня ни о чем, если только тебе на самом деле не хочется выслушивать мой скулеж.
— Хочется, — сказал он. — На самом деле хочется.
— Все чушь! Это просто зима, а я плохо ее выношу. Месяцев через шесть я снова повеселею.
— Бедняжка Клэр, — сказал он.
Я с трудом сдержалась, чтобы не смазать ему лаком по физиономии.
— Эта дурацкая зима пришла на целый месяц раньше срока, — сказала я, — да еще мой бывший приезжает через пару недель. Что-то слишком много всего сразу.
— В смысле — бывший муж?
— Угу. У него сейчас гастроли. Его труппа должна выступать в Бруклинской академии.
— Ты будешь с ним встречаться?
— Наверное, он позвонит. Он всегда звонит, когда приезжает в Нью-Йорк. Ему кажется, что мы недомучили друг друга, пока жили вместе.
— Ты о нем никогда не рассказываешь, — сказал он. — Иногда я даже забываю, что ты была замужем.
— Я бы тоже предпочла забыть.
— Ээ… а где вы познакомились? — спросил он.
— Хочешь посмеяться? В Вудстоке. Да, на концерте. Три дня счастья и семь лет пытки.
— Ты была в Вудстоке?
