Наконец, шесть месяцев спустя, настало время встретиться с баба́.
– Не забудь о названиях цветов, – сказал ака-джун, целуя меня в аэропорту Франкфурта. – Пиши мне о них.
Он поднял обе руки и помахал ими на прощание, когда мы прошли через пост охраны. Мама́н с Лейлой плакали всю дорогу до самолета. Я шла задом наперед, чтобы взглянуть напоследок на ака-джуна, который смотрел на нас, сколько позволял коридор вылета. Он завершил свою миссию, доставив нас через Долину Тысячи Змей, и теперь настало время ему возвращаться домой. Сафар был безопасен с ака-джуном, и его защита позволяла мне изучать окружающий мир, пока мы путешествовали по Германии. Я послала ему воздушный поцелуй, прежде чем мы направились к самолету, размышляя, почему в нежный момент прощания он упомянул цветы.
Баба́ казался худым в зоне наземного транспорта аэропорта Атланты. Он был одет в свободную белую футболку, каких я никогда не видела на нем в Тегеране. Мы долго обнимались, и он нес Мар-Мар до машины на руках. Он приехал на своем «Шевроле» цвета голубой металлик из Хантсвилля, всю дорогу гадая, влезем ли мы в машину вместе с багажом. Его тугие кудри казались заметнее в жарком и влажном климате Атланты, а шрам потемнел, походя скорее на свежую рану, чем на старое затянувшееся напоминание о прошлом. Каждый раз, когда он останавливался на светофоре, мы с Мар-Мар пробирались между передними сиденьями, тянулись к его шее и щекотали шрам. Мы были слишком возбуждены, чтобы сидеть спокойно на заднем сиденье. Каждый раз баба́ поворачивал голову, улыбался и подмигивал нам. По дороге мама́н рассказывала ему историю наших безнадежных скитаний по Германии, пока мы наслаждались видами открытого пространства и фермерских полей Джорджии. Ярко-зеленые пейзажи отличались от картин, которые я помнила с наших поездок по Ирану. Мы проехали множество деревьев, высаженных вдоль шоссе, и среди зеленых встречались красные.
– Те, что с белой корой? Они называются «березы», – сказал баба́, когда я спросила.
Лейла поглядывала на поля из-за папиной спины, но всю дорогу молчала.
– Лейла, я рад, что ты приехала, – сказал баба́, смотря на нее через зеркало заднего вида.
– Я в восторге, – сказала она.
Мама́н вздохнула.
– У нас был тяжелый месяц. Но я рада, что мы наконец здесь.
Темнота сгущалась, когда мы добрались до Хантсвилля. Мне хотелось поскорее увидеть папин дом и поле тюльпанов с фотографии, которую он прислал на Новруз. Грифельно-черное небо было расчерчено тонкими полосками бронзовых облаков, а зеленые лужайки двумя прерывистыми параллельными линиями тянулись вдоль дороги. В районе старого города дома стояли отдельно друг от друга, щедро разделенные зеленой землей. Баба́ припарковался перед мятного цвета домом – тем самым, перед которым была снята фотография. Он не отличался от соседних домов – такой же низкий конек и черепичная крыша с широкой стрехой, которая накрывала огромное переднее крыльцо. Края стрехи поддерживали столбы, опирающиеся на загородку. На крыльце стояли кресло-качалка и несколько белых плетеных кресел. Мы с Мар-Мар запрыгнули в кресло-качалку, пока баба́, мама́н и Лейла заносили внутрь багаж. К тому времени, как они разгрузили машину, стало темным-темно. Воздух был теплым и влажным, непривычно пронзительно стрекотали цикады. Кожа казалась липкой, мне хотелось пить и отдохнуть. Я едва не спала в кресле-качалке, когда баба́ вынес нам графин с вишнево-красной газировкой «Кул-эйд». Мама́н и Лейла принесли стаканы. Баба́ налил попить сначала Мар-Мар, а потом мне. Кисло-сладкий вкус ледяной газировки стал моим первым вкусом Америки.
