— Так всё и везде было подстроено и подразумевалось, что я не пострадаю?
— Ну, правильнее сказать, принималась вероятность возможного минимального ущерба. Совсем не как у меня, совсем нет… — мужчина крякнул и, опёршись на костыли, судя по раздающемуся стуку, начал спускаться по невидимой мне отсюда лестнице. — Давайте окажемся с вами на одном уровне, и я всё расскажу, не беспокойтесь.
Кажется, старик спускался бесконечно долго, и капающий с моего лба пот заставлял испытывать мучительное желание почесать бровь, однако я не рискнул двигаться, помня про девочку в руках Хельмана. Наконец незнакомец тяжело вышел из-за колонны и присел на что-то, до этого сливающееся для меня со стеной, — видимо, нечто вроде сиденья. Канадки он поставил рядом, положил на колени небольшую кожаную сумку, которую один мой школьный знакомый почему-то всегда называл шофёрской, а поверх — небольшую квадратную коробку с чем-то сыпучим, судя по раздавшемуся приглушённому звуку.
— Вот так. Признаюсь, мне хотелось бы в этот торжественный момент, к которому мы оба так долго шли, стоять, но, извините, для меня это давно уже весьма затруднительно. Так что, не обижайтесь и не думайте о каком-нибудь неуважении… — Мужчина неприятно пожевал губами, от чего стал выглядеть ещё старше и кашлянул. — Да, всё правильно. Вы мой дорогой гость. А начать, пожалуй, стоит именно с этих дурацких очков. Так уж получилось, что я родился с редким дефектом зрения, и мой отец, священник, конечно же, увидел в этом не просто уродство, а некий дар свыше, за который ещё и неустанно благодарил Господа. Надо ли говорить, что мать во всём ему вторила. Но, конечно, как не обманывай сам себя, от нормальных людей правду не скроешь. Конечно, мне повезло бы гораздо меньше, родись я в бедной семье, но и в богатстве с одиночеством получалось мало толку. Откуда взялись деньги? Да очень просто: мой дед тоже был священником и, когда к власти пришли Советы, припрятал всё, что только мог из церковного имущества для себя. И уж будьте покойны, набрался под завязку. Вывернулся, стал работать на коммунистов, в голод менял продовольствие на бесценные картины, драгоценности, уникальные книги, те же самые иконы, которые несли ему изморённые люди, с чекистами какие-то подобные дела имел, бандитами. Много всякого было, но насобирал столько, что, возможно, оказался одним из самых богатых людей в СССР, кроме, конечно, правящей верхушки Советов, в безраздельной власти которой оказались разом все богатства, которые нация копила веками. — Старик посмотрел на меня и, чуть наклонив голову, блеснул стёклами пенсне. — Так-то бывает. И не только ум его здесь, но и везение, конечно. Сколько таких же священников, хоть он далеко и не был рядовым, за мелкие дела поставили к стенке? Не счесть. Но здесь получилось вот так. Можно сказать, подпольный миллионер. Потом дед умер и, понятно, всё это перешло к моим родителям, но в те времена в СССР, конечно, было невозможно особенно-то разгуляться, поэтому добро всё больше лежало и ждало своего часа. Конечно, кое-какие колечки, царские монеты, камешки реализовывались по мелочи, но ничего такого крупного. Да и к священникам было особое отношение — помотало нас по стране, и в каких только передрягах не пришлось побывать. Четыре аварии, два пожара и даже захват вооружёнными бандитами. Так-то… Из-за этого у меня ещё прибавилось проблем со здоровьем, и здесь-то практически неограниченные деньги оказались весьма кстати. А вот перестройка позволила развернуться в полной мере. К той поре мои родители умерли, но при мне осталось несколько верных друзей и куча прихлебателей, которые за деньги готовы были сделать всё, что угодно. Одним из них, но появившимся позже, был и тот, кого вы зовёте Хельманом. Да, пожалуй, он стал так близок ко мне, потому что его натура требовала вседозволенности, и в то же время Хельман никогда ни на что не претендовал и буквально предугадывал мои желания, порой предлагая весьма остроумные и нетрадиционные ходы. Да, стоит отдать ему должное — не будь меня, пропал бы зря такой талант…
Я не прерывал монолога незнакомца, но с неприязнью ощущал, что начинаю даже в чём-то ему сочувствовать.
— Да, всё было. И чем же, по-вашему, я занимался? Всё ещё не догадались? Пытался очень осторожно, но противостоять этой религиозности, уж слишком хорошо зная её изнутри и посчитав это своим действительно большим делом всей жизни. Признаться, кое-каких успехов мне удалось достигнуть, но воспитание и память о родителях не давали простора для действительно решительных действий. И к тому же не забывайте про мой возраст и состояние здоровья — в любой момент я мог рассыпаться и сгинуть, а мои богатства канули бы в небытие или послужили бы какому-то другому делу. Я стал думать, искать и вот нашёл вас.
— Как это?
