В самом деле, пожалуй, никогда ещё я не испытывал такого желания оказаться под прохладным душем. Кажется, что пот — это всего лишь малая проблема, а вот впитавшийся и словно натёрший тело какой-то смазкой смог причинял самые нестерпимые страдания. Он душил, стягивал и создавал ощущение чего-то гадкого и грязного, как прикосновение к чему-то отвратительному и нестерпимому. Тем не менее о прохладном душе, как о награде, стоило сосредоточиться потом, а пока…
— Идём! — я решительно повёл Виолетту к двери, чувствуя, что ребёнок старается идти как можно медленнее и сильно оттягивает назад мою руку, за палец которой держится так крепко, что он онемел. — Ничего не бойся. Мы вместе!
— Я всё равно не могу ничего с собой поделать… — прошептала девочка.
— Знаю, милая, но попытайся, пожалуйста! — я грустно улыбнулся и взялся за круглую, чуть вогнувшуюся внутрь ручку, ожидая, что сначала меня обдаст жаром, а дверь окажется просто закрытой.
Однако ни одно из моих предположений не оправдалось. Я почувствовал приятную прохладу и очень легко распахнувшуюся необычайно толстую дверь, за которой шло нечто вроде небольшой площадки с лестницей. И тут сразу понял, что имела в виду Виолетта, когда говорила о том, что у неё здесь что-то случилось с глазами. Окружающее выглядело смазано, неправильно и как-то неопределённо. Мои глаза, и без того утомлённые дымом, заныли, и я поскорее извлёк из кармана привезённые Аней очки, напялив их на скользкий от пота нос. И в тот же миг всё стало таким, как должно быть. Правда, лёгкая размытость осталась, да и дым здесь клубился так же, как и на улице, однако теперь помещение превратилось в самое обычное и не вызывало неприятных ощущений.
— Ой, опять мои глазки болят! — вскрикнула девочка, и я хотел было дать ей свои очки, но потом отдёрнул руку и сказал:
— Знаешь, милая, мне необходимо точно видеть, что происходит, иначе мы вполне можем оказаться в беде. Ты же тут всё уже посмотрела, поэтому, может, закроешь пока глазки, а я тебя поведу…
Про себя я подумал, что, возможно, оно и к лучшему: чем меньше ребёнок увидит лишнего, тем спокойнее всё переживёт. В свою очередь, теперь я мог достать пистолет, чтобы быть готовым к любым неожиданностям.
— Я готова! — пискнула Виолетта, и я увидел, что девочка смешно сморщила личико, плотно-плотно зажмурив глаза.
— Вот и хорошо. Тогда давай осторожно пойдём!
Мы миновали невысокий порог и оказались в просторном зале, стены которого были покрыты чем-то вроде пробковых панелей. Спустившись на восемь ступенек вниз по прижатой к стене пологой лестнице, я увидел в полу справа большую дыру, закрытую решёткой из толстых прутьев, а впереди шёл ряд колонн, казалось, разбросанных в случайном порядке. Между ними виднелось нечто вроде балкончиков или переходов, кажется, уходящих бесконечно вдаль. Помещение мягко освещалось чем-то рассеянно-белым, но никаких ламп видно не было. Здесь стояла тишина, но особой прохлады не чувствовалось — скорее, температура была именно такой, о которой принято говорить комнатная.
— Есть что-нибудь? — прошептала девочка и прильнула ближе к моей ноге.
— Пока всё в порядке и никого нет. Но, думаю, мы именно там, где надо… — ответил я и тут увидел кого-то, сидящего на полу и опирающегося на колонну.
Что-то в этом образе было мне знакомо, но сказать подробнее оказалось сложно. Снизу свет был совсем рассеянный, да и туман, слегка клубящийся вокруг, видимости не улучшал. Тем не менее, почувствовав, что наконец-то появилась хотя бы одна зацепка, я осторожно начал подходить к этому человеку, направив пистолет в его сторону. Однако когда, обогнув колонну, я разглядел, кто это, необходимость в применении оружия явно отпала: передо мной была Аня — мёртвая и просто кем-то прислонённая к колонне. Она выглядела примерно так же, как и в последний раз на дороге, сбитая машиной. Только в скрюченных пальцах белел клочок бумаги, явно предназначенный для нас. А для кого же ещё?
Я наклонился и попытался выдернуть послание из мёртвых пальцев с облупившимся бардовым лаком на до сих пор красивых ногтях, но чуть было не разорвал её. Тогда мне пришлось тихо попросить Виолетту освободить мою вторую руку, уцепившись пока за ногу, и только тогда я смог высвободить то, что, возможно, и стоило девочке жизни немного позднее. Меня что-то сильно толкнуло и, потеряв равновесие, я рухнул на одну из колонн. Попытка уцепиться и удержаться на ногах успехом не увенчалась. Мои пальцы скользнули с неприятным скрипом по влажной ровной поверхности, и я распластался на полу, с ужасом почувствовав, что обе мои ноги свободны, а следовательно, мы с Виолеттой расстались. Несколько мгновений мне ещё казалось, что ничего страшного не произошло, — просто оступился, упал и очень даже хорошо, что ребёнок успел вовремя отскочить в сторону, и я его не придавил. Но, вскинув голову, я тут же увидел именно то, что, казалось, предчувствовал и больше всего опасался.
