Он всегда любил в обеденный перерыв стоять у окна со стаканом крепкого чая и смотреть на таежные сопки и облака. Говорил, что это освежает и что академик Павлов для отдыха рассматривал картины.
Она машинально поискала его бутерброд с колбасой. Бутерброд тоже лежал на своем блюдечке.
Как-то вяло и пусто стало у Зойки на сердце.
Всего она ожидала от встречи с ним. Но не этого.
Почему именно чай и бутерброд на блюдце? Она не злилась, просто стояла в дверях и думала: какой же он? Пока он не увидел ее, он был один в этой пустой комнате, наедине с собой и своими мыслями. И она смотрела на него и старалась угадать его мысли — мысли о ней, если они у него были.
Всего она ожидала, самого трудного. Только не этого — не звенящей чайной ложечки.
— Геннадий, — негромко позвала она.
Обернувшись, он увидел ее глаза и сразу сжался и побледнел от какого-то суеверного страха, от жалости к этому исхудалому Зойкиному привидению.
— Зоя! — крикнул он сипло. — Ты?..
Даже губы у него побелели.
— Не бойся, — тихо сказала она, — я не думала, что ты здесь. Я думала, ты ищешь меня.
И наверное, в глазах ее он увидел такое, что не бросился к ней, только сказал виновато:
— Понимаешь, срочная работа. Засадили меня.
Поняла: работа у него очень срочная. И простила бы, что в эту минуту он был здесь, что не бежал ей навстречу по размытой дороге. Но хотя бы теперь уронил свой стакан и свою звенящую чайную ложечку, бросился бы, не разбирая куда, только бы к ней; сбил бы к черту стол и чертежную доску, в мелкие щепы разнес бы и мебель и стены. Только бы к ней!
Нет, он осторожно поставил на стол стакан с чаем. Тонко звякнула ложечка.
И даже это простила бы, если бы не побоялся ее потемневших, чужих глаз и до хруста сжал бы ее исхудалые плечи.
Нет, он стоял и бормотал в трех шагах от нее:
— Зоя, я так волновался…
Немного же было у него, если он так легко совладал с собой!
— Уйди, — шепотом сказала она, когда он протянул к ней руку. — Не трогай меня!
Он выбежал за ней в коридор. Она обернулась и закричала сквозь слезы:
— Не смей ходить за мной! Понял — не смей!
Она толкнула дверь и на крыльце бессильно ухватилась за перила.
И все же думала, что он рванет дверь, не выдержит, бросится к ней, скажет какие-то слова.
Нет, он не вышел. Топтался за дверью и трусил.
Он и прежде не понимал, что ей было нужно. И никогда этого не поймет — теперь она знала твердо.
А к конторе уже шла толпа. И самым нетерпеливым приходилось примерять свой шаг к усталой походке Тихонова и Махоркина.
Инженер еще издали помахал Зойке. Она ответила ему грустной улыбкой.
Рядом с ним шел незнакомый высокий человек в кожаном реглане и меховой шапке, и Зойка подумала, что это и есть Байдаченко. В руках у него был сверток с чертежами — с теми самыми, которые Тихонов прятал под свитером.
А впереди всех, прямо по лужам, бежала в белом халате врачиха Косичкина — новенькая у них в поселке, молоденькая, в очках, с симпатично вздернутым носиком.
Она с разбегу суматошно схватила Зойку за руки и посмотрела испуганно ей в лицо большими карими добрыми глазами:
— Миленькая, родная, вы ли это! Зоечка!
Она суетилась, всхлипывала, щупала пульс и почему-то совала Зойке в нос пузырек с нашатырем.
Толпа окружила резное крыльцо, все тормошили и обнимали Зойку, и, как во сне, она узнавала чьи-то знакомые лица, с кем-то целовалась, кому-то отвечала, пока докторша не отогнала от нее всех.
— Ей нужен полный покой! — кричала докторша. — Товарищи, что вы делаете! Полный покой!
Но Тихонов так и остался рядом с ней.
— Зоя, — сказал он счастливо, — а наш проект принят, обошлось без взрывчатки. Я сегодня же лечу в Заслоны, в завтра сразу начнем. Да, Зоя, вот знакомься — это товарищ Байдаченко.
Человек в реглане протянул ей руку:
— Привет, героиня!
Он был высокий, с веселыми глазами и моложавым умным лицом. А она представляла грозного Байдаченку толстым и хмурым.
— Какая я героиня, — сказала она. — Так, в силу необходимости.
— Не прибедняйтесь, Макарова! — весело и легко сказал он. — Большое вам спасибо.
— Я думала, ругать будете, что мы самолет бросили.
— Главное, все живы-здоровы. А пилоту всыплем, но помилуем. Пусть сам вызволит свой самолет из болота и на нем летает. Поднимешь свою машину, товарищ пилот?
Махоркин стоял рядом с ними — худой, обросший щетиной, без шапки, взъерошенный, бесконечно счастливый и очень молодой.
— Там видно будет, — засмеялся он без причины. — Как решат в отряде.
Байдаченко обнял его за плечи:
— Сынок, даже тому, кто рожден летать, приходится иногда и по болотам ползать. Иначе снова не взлетишь.
Все засмеялись. А врачиха сердилась, что вокруг все шумят и мешают ей считать Зойкин пульс.
— Доктор, какой там пульс! — кричали из толпы. — Ей в баню, а потом трое суток беспробудным!
И вдруг все притихли.
Тихонов подошел к Зойке, и они стояли на виду у всех, но близко, рядом, будто они были одни и вокруг ни живой души, как прошлой ночью в тайге, у костра.
Стояли и смотрели друг другу в глаза.
— Вот и все, — сказал он грустно. — Будешь помнить меня?
Она поднялась на цыпочках, обняла его и поцеловала в обветренные, твердые губы.
