Отец хмуро молчал: не знал, как начать разговор, или не хотел говорить при матери. Перед ним стоял термос с чаем и лежали пакеты с едой, приготовленные в дорогу. Путь ему был неблизкий: машиной за Вологду, в северные леса.
— Папа, — оказал Баженов, — а может, тебе не ехать? Ты же еще нездоров.
— Нет, меня ждут, у меня документация.
— Так пошли ее с шофером.
— Все равно без меня не разберутся.
— А может, разберутся и без тебя, отец? — Сын усмехнулся. — Может, зря ты все так усложняешь?
Он не хотел, но вышло с намеком. Хотели они или нет, а разговор у них уже начался. О чем бы сейчас они ни заговорили, все имело свой затаенный смысл. И отец это понял, ответив ему, что ехать все же придется и что если он, Дима, куда-то торопится, то может доехать с ним до метро. Мол, сынок, в машине поговорим, без матери.
Но и мать, конечно, все понимала. Уже в прихожей, провожая отца и взяв с него слово сразу же после приезда позвонить им домой, она и сыну украдкой шепнула:
— Пожалей его, не растравляй разговорами: он ночь не спал, а ему еще ехать весь день.
И все же избежать разговора не удалось. Когда они вышли из дома в рассветную морозную мглу, скупо освещенную фонарями, и сели в машину, отец спросил у сына, куда его подвезти. Тот назвал улицу, и отец сразу понял, куда он торопится.
— Ты к ней? Скажи ей, что перед ней я виноват и очень прошу простить меня, дурака. Скажи ей обо мне, что захочешь, сынок, ругай меня, идиота, только пусть между вами все будет, как было.
— Как было, не будет, я ее знаю, — ответил Баженов.
— Но она же не виновата, что этот Ивкин — ее отец.
— А его вина в чем? Ты сам вчера хотел мне рассказать.
— Знаешь, я всю ночь думал об этом: имею ли право открыть вам, молодым, открыть дочери то, что столько лет скрывает ее отец?
— И что ты решил?
— Нет, ни рассказывать вам, ни писать о нем в воспоминаниях я не буду. Не хочу, чтобы это помешало вам, тебе и Тоне. Пусть он, Ивкин, сам все расскажет, если захочет, конечно.
— А может, и тут ты усложняешь, отец? Может, вина его, если вдуматься здраво, не так уж и велика, как тебе кажется.
— Кажется? — переспросил отец.
— Да, вспомни, вчера ты был вне себя и все рвался его изобличить. А ночью, подумав, остыл и уже не хочешь сказать о нем ни одного слова. Когда же ты был прав — вчера или сегодня?
— И вчера, сынок, и сегодня.
— Нет, отец, вчера ты был там, в сорок первом, в бою, и снова все пережил, — как тогда, в свои девятнадцать лет. Но вот вернулся оттуда и на все посмотрел иными, сегодняшними глазами. А это, я думаю, немалая разница. Ведь столько лет прошло, и все изменилось.
— Сынок, ты прав, все меняется. Но истина — она остается. Вчера, сегодня, завтра, расскажу я о ней или нет, она оттого не изменится.
— И все-таки ты подумай.
— Ладно, Дима. — Отец усмехнулся. — Буду ехать и думать. У меня впереди целый день. И вечером тебе позвоню. А ты все-таки передай Тоне…
— Передам, — ответил он, уже выходя из машины. — Ну пока, счастливо тебе доехать.
Отец уехал, а он постоял на углу, закурил и переулком пошел к дому Тони. И все смотрел, не идет ли она навстречу. Было уже почти семь, начинало светать, и, если Тоня дежурит с утра, она обычно в эти минуты спешит переулком к метро.
Не встретив Тоню и подойдя к ее дому, он увидел, что свет в ее комнате не горит; но она, кажется, еще дома: свет был на кухне, за балконным окном.
Он поднялся по лестнице ж двери с «глазком», обитой коричневым дерматином, и, прислушавшись, дал короткий звонок. За дверью послышались чьи-то шаги. Потом бесшумно блеснул «глазок»: кто-то в упор смотрел на Баженова. Однако дверь не открывал. И лишь тогда, когда он опять было потянулся к звонку, тихо щелкнул замок, дверь чуть приоткрылась и показался Илья Николаевич: в халате, небритый, какой-то весь постаревший за одну эту ночь.
— А-а, это ты, — пробормотал он. — Все-таки ты пришел. Ну что тебе надо?
Баженов, сдержавшись, спросил у него, дома ли Тоня.
— Спит она, только уснула. Всю ночь ждала тебя.
— Не мог я, отцу было плохо.
— А ей — хорошо? Всю ночь не сомкнула глаз. Не знаю, что было бы с ней, если бы не я.
Из глубины квартиры к ним вдруг донеслось: «Папа, кто это?» Голос у Тони был слабый, усталый, почти больной.
— Спи, это сосед, — ответил Илья Николаевич. — Спи, Антонина. На дежурство тебя разбужу.
Тогда Баженов отдал ему Танин шарф и шепнул, что днем позвонит ей в клинику. На что тот сказал так же тихо, но зло:
— Послушай, не звони ты ей. Оставь ты ее в покое. Все равно ничего у вас не получится, неужели ты сам не понимаешь? Или тебе объяснить? Открой глаза! Ну была любовь, да все кончилось. И довольно! Не ходи ты к ней и не звони!
И не успел Баженов сказать и слова, как дверь перед ним закрылась, щелкнул замок и все стихло.
Постояв перед дверью, подумав и решив пока не обострять отношений с Ильей Николаевичем, он спустился по лестнице и пошел переулком обратно к метро…
Через час он был уже у себя, на стройплощадке, в своей тесной, прокуренной и жарко натопленной комнатушке, где его уже ждали дела и заботы: год кончался, а план отставал.
