Баженов вышел из комнаты, и Илья Николаевич, вероятно решив, что тот во всем уже убедился и что говорить им более не о чем, распахнул перед ним дверь и, усмехнувшись, бросил вслед, на прощание:
— Придешь — не впущу!
Дверь захлопнулась.
Выйдя из дома, Баженов посмотрел на Тонины окна. Илья Николаевич стоял у окна: хотел убедиться, что тот ушел окончательно и, может быть, к счастью, никогда не вернется.
Он закурил, поднял воротник пальто и устало побрел переулком к себе домой. Было морозно, шел снег.
А дома, поужинав, он долго сидел в своей комнатушке, не зажигая света, пока к нему не вошла мать. Она уже знала, что Тоня больна, об остальном же, хотя он ей не сказал, догадалась сама.
— Сынок, а если мне ее навестить? — Мать присела к нему на тахту. — Ну что-то купить ей, сготовить обед. Все же я сделаю лучше, чем Тонин отец.
— Нет, мама, не надо.
Мать хотела что-то сказать, но на столе вдруг зазвонил телефон, и она, торопясь, сняла трубку. Это был он, отец, — уже доехал до места. Мать, поговорив с ним, расспросив о здоровье и взяв с него слово беречь свое сердце, передала трубку сыну и шепнула при этом:
— Успокой его, не волнуй, он еще болен.
Откуда-то издалека, через тысячу верст, из лесного поселка, донесся к Баженову усталый голос отца:
— Ты видел Тоню? Ты все ей передал?
— Да, папа, я все передал, — не беспокойся, пожалуйста.
— Что же она ответила?
— Папа, поверь, все хорошо.
Но эта святая ложь, конечно, не обманула отца.
— Сынок, я всю дорогу, весь день думал об этом. Ты прав, в ваш век я уже, кажется, старомоден. Но иначе я не могу… Ну, хочешь, я встану перед ней на колени? Ради тебя, сынок.
— Ну что ты, отец! Не говори так.
— Да, перед ней я готов на колени. Но перед ним, Ивкиным, — никогда! Даже ради тебя, сынок. Передай это Тоне.
В телефонной трубке что-то прошелестело, и женский голос сказал, что время их разговора уже истекло.
— Сынок, ты скажи ей об этом!
— Папа, ты не волнуйся! Я завтра увижу ее и все передам. Ты слышишь, я все передам! Ты слышишь меня?
Отец уже не ответил, и Баженов не знал, успел ли отец услышать о том, что завтра он, сын, непременно увидит Тоню и все ей передаст: в эту минуту Баженов и сам в это верил…
Однако ни завтра, ни через неделю он ее не увидел и ничего ей не передал: Тоня была больна.
Каждый вечер после работы он шел в ее переулок, к ее дому, и стоял под окном. Свет в ее комнате, у постели, был по-прежнему затемнен: Тоня лежала там в полумраке. Подняться по лестнице и позвонить у знакомой двери он не решался, знал, что Илья Николаевич ему не откроет, а снова ссориться с ним не хотел. И часами простаивал около дома, курил, замерзал, и все ждал, что вот вдруг Тоня сама подойдет к окну и увидит его; это была его единственная надежда.
Но за все вечера Тоня ни разу не подошла и не откинула штору. Она даже не знала, как близко к ней, у порога, стоит человек, которого Тоня, может быть, все еще ждет.
Зато отец ее это знал. Он то и дело появлялся в окне и смотрел на Баженова, ожидая, что тот не вынесет его осуждающих взглядов и уйдет наконец. А Баженов надеялся, что первым не выдержит Тонин отец, окликнет его, впустит в дом и позволит увидеться с дочерью, — и не только увидеться, но и побыть с ней, поговорить наедине.
Увы, с каждым вечером, проведенным у Тониного окна, надежда эта слабела: Илья Николаевич был неуступчив. И однажды он показался в освещенном окне не один, а с молодым человеком, в котором Баженов узнал того самого Васю: «Уж лучше Вася, чем ты». Они говорили о чем-то, смеясь, и курили, пуская дым в открытую форточку. И было ясно, что Илья Николаевич не без умысла подвел этого Васю к окну, под которым внизу, на заснеженной мостовой, одиноко стоял Баженов: Илья Николаевич давал Баженову убедительный и наглядный урок.
Потом этот Вася отошел от окна и исчез в глубине квартиры, наверное в комнате Тони, а Илья Николаевич очень плотно зашторил окно, не оставив Баженову ни щелочки света, ни малейшей надежды. И что там было у них, Баженов уже не видел.
Тогда он ушел домой и несколько дней подряд, ломая и сдерживая себя, не появлялся у Тониного окна.
Когда же пришел через неделю, то увидел, что свет в ее окнах совсем не горит. На всякий случай он позвонил в дверь. Ему никто не ответил, и он решил, что Тоня уже на работе. Однако, тут же позвонив ей в клинику, он узнал, что Тоня взяла отпуск из-за болезни и куда-то уехала вместе с отцом.
— А куда, вы не знаете? — спросил он.
— Кажется, в Ярославль.
Под Ярославлем жила Тонина тетка, сестра Ильи Николаевича, и он, конечно, увез дочь туда, в глушь, в провинцию, подальше от молодого опасного человека. Совсем как в старинных романах о несчастной, преступной любви.
Баженов и сам взял бы отпуск и уехал куда-нибудь разгонять тоску, но уже был декабрь, конец года, и до сдачи нового дома оставались недели. С утра и до ночи он был на площадке, помогал, подгонял, спасал план, работал так, что без сил засыпал в автобусе или в метро по дороге домой.
