Дом пламенных клятв полностью

Да. Я вошла в хранилище и – бац! – сразу ее поняла. Даже не сообразила сразу, что она говорит на шаббинском. – Лор так долго молчит, что я поднимаю веки и вытягиваю шею. – Я думала, ты удивишься, но по-хорошему, а не… – Я передергиваю плечом, – не по-угрюмому.

Я крайне рад за тебя, Фэллон.

Что-то не слышу радости в голосе.

Он зачерпывает жидкое мыло и растирает между ладонями, пока не появляется пена, перламутровая на фоне его теней. Он проводит пальцами по моим влажным волосам, разминает кожу головы. Я почти забыла, какими божественными могут быть его прикосновения.

Промыв волосы, он опускает мою голову обратно в теплую воду и массирует, срывая с губ новые стоны.

Прости мое отсутствие энтузиазма, Биокин, но я не могу не задуматься, почему ты вдруг свободно заговорила на шаббинском, но не на вороньем.

Его слова сводят на нет радость, разливающуюся по венам от массажа. Я сажусь, прижав колени к груди и обхватив руками голени. Вглядываюсь в его пылающие радужки.

– Потому что моя воронья сторона все еще блокирована? – делаю я предположение, впрочем, прекрасно понимая, насколько глупо это звучит, учитывая, что я овладела шаббинским до того, как освободили мою магию крови.

Хотя ванна теплая, меня пробирает озноб.

Я ведь ворон, да?

Ворон. Ты дочь своего отца, а Кахол очень даже ворон.

Тогда почему… – Восторг как рукой сняло. Теперь на его месте – гора страха.

Фейри и вороны не могут зачать ребенка. Ты ведь об этом знаешь?

Знаю. Но какое это имеет отношение к моей неспособности говорить по-вороньи?

Может, перенос в чрево фейри задушил твою воронью сторону?

Похоже, эта идея пришла ему в голову не сейчас. Похоже, он много об этом думал. Если он прав, значит… значит, я никогда не смогу становиться птицей. Я никогда не смогу летать.

Это всего лишь предположение, птичка. Я вполне могу ошибаться.

Но вдруг он прав? Что, если…

Тебе придется пользоваться моими крыльями до конца своей жизни. – Его тени скользят по моей шее в погоне за капельками воды, каскадом стекающими с волос. – Могло быть гораздо хуже.

Верно. Знаю. И все же в груди раздувается пузырь разочарования при мысли, что я никогда не смогу отрастить крылья и взлететь в небо.

Я могу ошибаться, – повторяет Лор, его губы касаются моих, прежде чем он прижимается к моему рту, пока мои губы не приоткрываются для него, пока поцелуй не заставляет меня податься назад, пока спина не ударяется о край огромной ванны.

Его тени превращаются в руки и хватают меня за колени, разводя их в стороны, раскрывая меня.

Посмотри мне в глаза, Биокин. И не отводи взгляда.

Я слушаюсь и наблюдаю за тем, как его тени сгущаются и окрашиваются, очертания становятся тверже, пока он не превращается в мужчину из плоти и чернил, который опускается на колени между моими раздвинутыми бедрами. Я вдоволь упиваюсь этим изысканным лицом, смотрящим на меня сверху вниз, провожу взглядом по острому краю безупречного носа и четкому изгибу челюсти, любуюсь нежным взмахом его ресниц и мягким изгибом рта.

Я вспоминаю его слова о том, что глейсинская принцесса назвала его внешность чудовищной, но в этом мужчине нет ничего грубого. Каждый сантиметр его тела великолепен, отточен и чувственен – прекраснейшее произведение искусства, когда-либо созданное.

Я рад, что ты довольна выпавшим тебе жребием, – бормочет он, в то время как его пальцы томно двигаются по моей ключице к острым выступам плеч.

Жребий. Я фыркаю над его эвфемизмом, но в следующий миг все мысли улетучиваются из головы, когда он принимается ласкать выпуклости груди: сперва взглядом и только потом кончиками пальцев. Я вынимаю руки из воды и кладу на широкие плечи, боясь, что он лопнет, как мыльный пузырь, если надавить.

Не лопну. Я в твоем сознании, Фэллон. – Он обхватывает ладонью одну грудь, длинные пальцы накрывают мягкую плоть, затем другой рукой берет мои запястья и тянет ниже.

Когда мои пальцы касаются его плоти, он испускает умиротворенный вздох, словно я неким образом избавила его от давно мучающей боли. Второй вздох вырывается из широкой груди, когда я сжимаю его плечо.